Марина Берсенева

Хлеб она завернула в наволочку. Не в пакет, не в полотенце — в наволочку с жёлтыми утятами, потому что в пакете хлеб потеет, это Лена знала точно. Ей было семь лет, и она знала про хлеб в пакете, знала, что если идти вдоль ручья — выйдешь к людям, и знала, что завтра её отвезут в интернат, потому что дядя Борис так сказал, а мама промолчала. Мама всегда молчала. Лена стояла на крыльце, босиком на ледяных досках, и смотрела на тайгу. Тайга была чёрная, огромная и совершенно равнодушная к тому, что маленькая девочка в резиновых сапогах собирается в неё войти. Часы на кухне показывали три ночи. Дядя Борис храпел так, что подрагивала банка с гвоздями на подоконнике. Мама спала рядом с ним, как спят люди, которые давно перестали выбирать, рядом с кем засыпать. Лена спустилась с крыльца и пошла. Вот, собственно, и вся завязка. Можно было бы рассказать, как она провела три дня в тайге, но это было бы враньём, потому что Лена потом не смогла вспомнить почти ничего. Помнила ручей, помнила, что