К а р и н а

Возьми меня обратно

- Монументальная женщина – шептались мужики, кивая вслед Лидии Первушиной, учетчику лесосплавной конторы. – С такой не побалуешься, - признавали другие.
Коллектив ее уважал, некоторые побаивались и не распускали при ней язык, как зачастую перед холостыми бабенками.
В прошлом у Лиды была большая любовь. Муж ее Петр, заботливый, рукастый мужик, был слаб только «горлом» - так говорили про него. Легко поддавался на предложения и быстро втянулся в нетрезвое дело. Он давно бы сдался, если бы не Лида, крепко державшая его в своих сильных руках.
Руки у нее и в самом деле были сильными, кость широкая, характер настойчивый. Отучала она его от горькой упорно. Другая бы уже сдалась. А Лида по больницам возила, за столом строго следила, чтобы не "пропустил в себя» по слабости своей.
И ведь у нее получилось. Справилась. Зажили крепкой семьей, сына Алешку растили.
Но встретился Петр с сослуживцами, с которыми двадцать лет не виделся, сел за стол. От радости наливают Петру. А он помнил, что нельзя ему, к тому же здоровье слабое (ох и предупреждала его Лида, никогда и капли в рот не брать), но не удержался, встреча-то какая… такая встреча может раз в жизни бывает. Выпил… немного совсем… но и того хватило. Плохо стало Петру, не довезли до больницы.
Друзья подавлены, в полной растерянности, а Лиде – горе. Держала его за руку, считай что столько лет, любила его… а тут один срыв - и нет человека.
Словно окаменела Лида. Работала, как на износ. Сына в армию проводила. После армии он учиться продолжил. А она все одна, пока не появился на лесосплаве Васька Курепов, высокий, с темными вихрами и жгучими карими глазами.
- А вот не надо так смотреть, не люблю я этого, - заметила ему Лида.
- Как «так»? – Усмехнулся Васька.
- Как кот на сметану, - пояснила она.
- Ну ты, Лидия Ивановна, все видишь. – Он подошел ближе. – А может у меня симпатия?
- Слюни вытри! И симпатию придержи, ты на работе, как никак! – Сказав, как отрезав, пошла вдоль берега, покачивая бедрами. Васька залюбовался. Словно лодка на воде, шла, слегка покачиваясь. И так ему захотелось «покататься на этой лодке», что аж все перед глазами поплыло.
Лидия на него сначала и внимания не обращала. Да и непросто было завоевать внимание уважаемой в конторе и поселке женщины. К тому же Василий, хоть и был моложе Лидии на десять лет, но успел уже тюремные «университеты» пройти. Сидел еще по молодости за разбой. Потом болтался по жизни, без семьи и без детей.
А тут Лидия Ивановна… зацепила его. Захотелось чего-то надежного в жизни, чтобы не плыть по течению, а прибиться к берегу, чтобы встречала вот такая крепкая, надежная женщина.
Лидию и прошлое Васькино смущало, и разница в годах, да и замуж она уже не собиралась.
Под осень все же Василий стал захаживать к Лидии. – Я и жениться готов, - сообщил он, потягиваясь на теплой постели.
- Надо же, одолжение делает мне, жениться он готов, - с иронией ответила Лида, закрепляя шпильками светлые волосы.
- Нет, ну правда, без дураков, говорю как есть, - Васька приподнялся, обнял ее. – Выходи за меня.
Лидия посмотрела на него внимательно. – Хоть меня и называют «монументальной» женщиной, но я все же не из железа, да и не деревянная, если ты заметил. Потому я и с тобой. Живая я, Вася. А вот замуж, уж не извини, не собираюсь. Хочешь, приходи, не выгоню, так поживем. Только я сначала с сыном поговорю, взрослый он у меня.
Переехал Василий к Лидии осенью. А ближе к зиме присела она на лавку, почувствовав, что худо ей стало. Сначала не поняла. А в тот же день снова нехорошо.
Поехала в больницу. Молодая доктор, осмотрев, опустила глаза. – Возраст у вас, Лидия Ивановна, - несмело заметила она.
- Ну, вот что, - Лидия слегка хлопнула ладонью по столу, как это обычно делала на партсобрании, - бабка моя всех детей в поле родила. И мать моя тоже меня на уборке колхозного лука на свет произвела. Да и сына дома пришлось рожать, - прихватило. Мать с фельдшерицей управились. Ничего, здоровый вырос. И это дитё тоже рожу. Да еще в такой больнице – чего не рожать. Так что, докторица, моя дорогая, на возраст мой не намекай, я и сама помню, что сорок пять годов мне… назначай, какие там анализы нужны…
Вернувшись домой, заявила Василию: – Однако придется нам жениться. Тяжелая я. Рожать буду.
Васька чаем поперхнулся, но обрадовался.
Дочку Наташу родила Лидия здоровенькой, крепкой. Родня и соседи ахали: - Вот это Лидия! В сорок пять дитё у нее.
Васька вьюном вился возле жены, а дочку уж сильно любил. Уже мастером на лесосплаве работал, возвысился, о прошлом никто не упрекал. Ходил, как орел, только вихры и трепыхаются. Одним словом, сам собою возгордился. Стал на женщин заглядываться. А чего ему? Куда Лидия денется?
До того увлекся, что однажды вечером засобирался, сказав, что к другой уходит.
- А эту твою «другую» не Томкой ли зовут?- Спросила Лидия.
- Ух, ты, знаешь уже! – Взвинтился Василий.
- Ты вещички-то все забирай, а то еще скажет Томка, что одевала тебя плохо, - спокойно сказала Лидия.
- А ты чего такая спокойная? От тебя мужик уходит, а ты и бровью не повела.
- Ты зубы не заговаривай, собрался уходить, так иди.
- И что, вот так отпустишь меня? Одна ведь останешься.
- Вот нисколько не переживаю. Вон у меня вторая молодость, - она кивнула на комнату дочки Наташи. Спасибо тебе за нее. А теперь иди!
- Сердца у тебя нет, Лидия! Видно не любила меня…
- Поторапливайся, мне еще полы за тобой помыть надо…
- Тьфу, ну ты и язва!
- Только вот что, - Лидия вышла на середину комнаты, - к Наташке чтобы приходил, она за тобой, как хвостик… любит она тебя, так что дочку не обижай…
- Это само собой, навещать буду, не брошу Наташку, она у меня одна…
Он собрал чемоданчик и остановился у порога. – Что ты за женщина такая? Столько лет с тобой прожил а так и не понял…
- Иди уже, может другие помогут понять!
_______________
С дочерью Василий виделся часто, девчонка прикипела к отцу, ждала его. – Не бойся, доча, как был он твоим папкой, так и останется, - утешала Лидия. – Даже если с нами не живет, все равно любит тебя.
Так пролетел год. Василий продолжал жить с Тамарой. Весело они жили. Тома компании любила, гостей часто полная квартира. Ну и Ваське что делать… присоединялся.
Где-то в конце июля заявился Василий к Лидии. – А где Наташка?
- Фууу, разит от тебя как из бочки, - Лидия отшатнулась. – Ты чего это? Вроде трезвенником всегда был, а тут вдруг… по какому случаю?
- Ай, - Васька махнул рукой.
- В пионерском лагере Наташа. Скоро приезжает. Так что ты будь как стеклышко, в таком виде не подпущу тебя.
Перед приездом дочки Лидия заметила Василия, присевшего с мужиками за зданием столовой. Расположившись за самодельным столиком, мужики были навеселе.
- Василий, Наташа завтра приедет, а ты не в форме, - напомнила она, - шел бы домой, да проспался.
- Не указывай, женщина! – Крикнул один из друзей.
Она подошла ближе, Василий уже сидел никакой. – Вставай, - сказала она. Васька поднял голову. – Встать, я сказала! – И взяв за плечо, почти силой заставила подняться.
- Куда ты его? – Крикнул сидевший рядом.
- Еще раз увижу его в вашей компании, разнесу эту лавочку… да еще на партсобрании пропесочу, - пообещала она.
- Лида, ты чего меня позоришь? – Спросил Василий заплетающимся языком.
- Слушай, Курепов, езжай-ка ты домой, к своей Томке… а завтра к дочке приходи, из лагеря приезжает. Ты проводить ее не пришел, так хоть встретить постарайся. И чтобы как стеклышко мне…
- Какая Томка? Поздно уже, автобус ушел. А мне на край поселка, я же не дойду.
- Дойдешь.
- Неееет, не дойду, упаду вот тут под забором и пусть все смотрят…дай, у тебя переночую.
- В своем уме? А что Томка скажет?
- У сестры она в городе. Ну, будь человеком. Дай хоть во времянке переночевать, я же эту времянку строил… Забыла?
Лидия кинула старое одеяло и подушку. – Ложись! Высыпайся! – Она хлопнула дверью и закрылась в доме.
Было уже за полночь. Сон Лидии прервался из-за шума, что-то громыхнуло, послышался раздосадованный голос Васьки.
Она включила свет. Василий, в мокрой майке, стоял у раскрытого окна, а ковш валялся на полу. Сообразив, что он только что влез в окно и, зацепив ковш с водой, опрокинул его на себя, рассмеялась.
- Ага, смешно тебе, - упрекнул Василий. С виноватым видом он стоял перед ней, не зная, что делать с мокрой майкой. – Лииид, слышь, а Лида, я мириться пришел… я того, этого… к тебе хочу.
Она еще громче рассмеялась. – Иди, сохни… мириться он пришел… а сам в спальню ко мне лыжи навострил.
Утром Василий присел на лавку возле летней времянки, виновато опустив глаза.
- Слышь, Лида, вернуться я хочу…
- А я не хочу, - строго сказала она.
Васька опустил голову. – Пропаду я там, как есть пропаду. Ведь не пил я раньше… не гляди, что ростом здоровый, так-то я слабый… только ты и справишься…
Он поднялся. – Возьми меня обратно.
Лида слегка хлопнула себя ладонью по голове. – Думай, что говоришь! Ты, что, вещь какая? Или диван, который без надобности теперь. Что значит «возьми»? Эх, Вася…
- Ладно, понял, не примешь. К Томке я все равно не вернусь. К матери тоже. Дай хотя бы до осени во времянке пожить. Ночевать хотя бы.
Лида ничего не сказала. Но на другой день, заметив Василия, присевшего с друзьями после работы, подошла и молча положила руку на плечо. – Пойдем домой, - сказала она.
Васька вскоре перевез вещички и после работы возвращался во времянку. Порог дома ему переступать не разрешалось. Наташка крутилась возле него, ее светлые кудряшки искрились на солнце, а карие глаза, такие же как у Васьки, светились радостью, что отец дома.
________________
Уже стало холодать. Утрами выступала роса. На березе, что росла у ворот, стали появляться редкие желтые листья – первые вестники осени. С посиделками Василий «завязал», каждый день был трезвым. И уже сам отказывался, если кто предлагал посидеть.
В субботу вечером, после бани, когда дочка уже крепко спала, Василий присел на ту же скамейку, что стояла возле времянки. Рядом села Лидия.
- Слышь, Лида, может, я сегодня приду к тебе?
- Чего вдруг? Ты же обещал временно пожить, пока жилье найдешь.
Он осторожно положил руку ей на плечо. – Помнишь, когда уходил, в прошлом году, сказал, что не понимаю тебя…
- Ну, помню, было такое.
- Так вот, сейчас я тебя понял. Сильная ты. Не телом сильная. Духом сильная. Если бы ты меня после работы весь этот месяц не караулила, точно запил бы. Не с каждой бабой вот так можно… а ты можешь…
Лидия вздохнула. – А ты знаешь, отчего умер муж мой первый?
Васька насторожился. Никогда он раньше не задавался такой мыслью.
Лидия продолжила: - Пил он. Слабый был насчет этого дела. Но я его вылечила, как за дитем ходила. Зажили счастливо… А тут случай подвернулся, сослуживцы приехали, налили… а ему нельзя было… сердце у него больное..и остановилась наша с ним жизнь.
Лидия снова вздохнула. – Так вот, Вася, если сорвешься, то не хватит уже у меня сил. Сейчас помогла, пока ты еще сам можешь бороться, а потом не смогу. Силы-то уже не те, да и устала я сильной быть, просто пожить хочется…
Василий еще крепче прижал ее к себе. Его темные вихры, уже с проседью, колыхались слегка от ветра. – Не бойся. Когда жил с тобой, не срывался… и сейчас… вернулся… не сорвусь. С тобой не сорвусь.
Он заглянул ей в лицо: - Ну, так что, приду сегодня ночью? Будешь ждать?
Лида тихо рассмеялась. – Только не через окно, как прошлый раз, ковш с водой на себя вылил. У меня теперь там ведро с водой стоит, перевернешь еще… а я ведь мокрого на постель не пущу.
Василий тоже рассмеялся. – Ну, тогда дверь на засов не закрывай. Да и вообще, холодно уже во времянке, она же летняя…
- Ладно уж, приходи, погрею, - слегка посмеиваясь, пообещала она...
#Татьяна_Викторова

Началась блокада…

Всего только несколько месяцев прошло с начала войны, а город уже голодал. Всё меньше и меньше продуктов стали выдавать по карточкам. 20 ноября 1941 года рацион хлеба дошёл до 125 граммов иждивенцам и 250 — рабочим. Крупы давали 300 г, масла — 100 г в месяц. Потом пришло время, когда уже не выдавали ничего, кроме хлеба. Да и эти 125 г, от которых зависела жизнь, были не хлебом, а липким чёрным месивом, сделанным из мучных отходов, мокрым и расплывающимся в руках. Каждый растягивал свой кусок насколько мог…
Какое-то время ещё работали школы, кто был в силах — приходил. Сидели в пальто и шапках в ледяном, нетопленном классе, голодные. У всех — закопчённые лица: электричества уже не было, в квартирах горели коптилки — баночки с какой-то горючей жидкостью, в которые вставлялся маленький фитилёк. Света она даёт ничтожно мало, но коптит немилосердно: отсюда и название. И у учительницы нашей скопилась в морщинках эта копоть. Обессилевшие от голода люди постепенно стали опускаться — не мылись, покрылись вшами.
Были столовые, где за талончик на 20 г крупы давали тарелку супа. Правда, суп — одно только название, но хоть что-нибудь, всё лучше, чем ничего. Раз пошли мы в такую столовую с девчонкой из моего класса. Я оторвала талончик, карточку положила на стол и пошла к окошечку получать свой суп. Вернулась обратно — девчонка сидит, а карточки моей нет. Она её украла. А ведь украсть карточку, когда 125 г хлеба в день и 300 г крупы в месяц, — это равносильно убийству. Я её хорошо помню, эту девчонку, — она была из тех, у кого животное чувство голода побеждало рассудок, они теряли человеческий облик и умирали в первую очередь. Эта выжила, потому что ела человеческое мясо. У неё был странный взгляд, какая-то ужасная походка — она ходила боком и говорила всегда только о еде. Потом, когда мы вместе оказались на казарменном положении и жили в общей комнате, она обворовала меня ещё раз. Но я не могла ничего прятать — меня это унижало! Я вспоминаю о ней сейчас без осуждения — я не виню её. Время было страшное, и нравственно выживали те, в ком не был побеждён дух.
Люди умирали прямо на улицах и так лежали по нескольку дней. Часто можно было увидеть трупы с вырезанными ягодицами. Бывало, что, если в семье кто-нибудь умирал, оставшиеся в живых старались как можно дольше его не хоронить, не заявлять о его смерти, чтобы получать на умершего хлебную карточку. Матери лежали в постели с мёртвыми детьми, чтобы получить ещё хоть крошку хлеба, пока не умирали сами. Так и оставались замёрзшие покойники в квартирах до весны.
И мы голодали со всеми вместе; мужчины сдавали быстрее, чем женщины. Дядя Коля весь опух от голода, а у Андрея — ноги в цинготных пятнах, он потерял почти все зубы, еле ходил, а было ему в то время года 32. Бабушка от голода уже не вставала — всё сидела возле печки.
Где в это время были мои родители? Мать задолго до войны уехала с новым мужем на Дальний Восток. Изредка я получала от неё письма. А мой отец, этот вечный «борец за ленинские идеи»? Он служил вольнонаёмным в воинской части в Кронштадте, в продовольственном отделе. У нас он даже и не бывал, а жил у своей любовницы — Татьяной её звали. Муж её, морской офицер, погиб на фронте, осталась она с двумя маленькими детьми, матерью и бабкой лет 80-ти. Отец воровал продукты из воинского склада, тащил к ней и для возлюбленной устроил встречу нового, страшного 1942 года! Татьяна позвала меня к себе. А я была такая худенькая, прозрачная, в чём душа держится — непонятно. Она посмотрела на меня и удивилась:
— Павел, что это дочка-то твоя такая худенькая?
Да, встречались и такие люди, которым приходило в голову задавать подобные вопросы, когда на улицах покойники лежат.
А я смотрю на стол, глазам своим не верю: жареный гусь! Я даже и не возмутилась столь чудовищным цинизмом, во мне это вызвало восторг. Какой божественный вкус! Попросила у Татьяны кусочек и для бабушки. Принесла ей, она долго молча на него смотрела, потом половину отдала мне, а другую съела сама.
Вышел приказ об эвакуации детей и женщин, Это была последняя возможность выехать. Последняя лазейка — через Ладожское озеро, по ледяной трассе, пока не пришла весна. Собралась тетя Катя с трёмя детьми, поехал Андрей… В переполненных грузовиках ехали они ночью — всё-таки был шанс, что не попадут снаряды. Но немцы простреливали дорогу метр за метром. А ведь знали, что едут полумёртвые женщины и дети!
Колёса машины полностью в воде (уже начал таять лёд), кругом воронки от бомб и снарядов — часто машины проваливались и шли под лёд. Последние дни, часы эвакуации… И всё-таки успели вывезти десятки тысяч людей. Ладога — «дорога жизни».
На другом берегу спасшихся ждала еда. Это было большое испытание. Люди, обезумевшие от голода, набрасывались на хлеб, не обращая внимания на предупреждения врачей о том, что следует соблюдать осторожность, — множество переживших голод не пережили долгожданного куска хлеба. У тёти Кати умерли двое младших детей: не выдержали, бросились на хлеб, наелись досыта. В результате — кровавый понос, и через день обоих не стало. Здесь же она их и похоронила. Остался у неё один сын, и с ним она поехала дальше. Об Андрее с тех пор, как он эвакуировался, мы ничего не знали. Умер ли он на ладожской «дороге жизни» или в эшелоне — один Бог ведает.
И вот я осталась одна. Родные звали меня с собой, но я отказалась. Не то чтоб была на то какая-то разумная причина — видно, подступило уже равнодушие, безразличие к своей реальной судьбе, то состояние, которое, в общем то, помогло мне выжить…
Отец решил спасать Татьяну и её семью. Но ведь не потащишь же с собой восьмидесятилетнюю старуху, её бабку, — да ещё калеку, она была хромая. А куда ее девать?
Вспомнил!
— Галька не хочет уезжать — вот к ней и поселим. Вдвоём им веселее будет.
Ну, конечно. Голодать веселее будет.
Привезли её ко мне с узелком, посадили на диван и уехали.
Я не виню Татьяну: у неё были свои дети, мать — она их спасала. Но мой отец… Он оставил меня на верную смерть.
Так и сидела несчастная старуха на диване. Сидела и всё молчала. И умерла вскоре. Соседки из квартиры напротив зашили её в одеяло, а хоронить некому. Два дня лежала она на полу возле моей кровати. Мне страшно, я спать не могу, в квартире ни единой души больше… Всё чудится мне, что она под одеялом-то шевелится… Потом пришли какие-то мужики, взяли её за ноги — так волоком по полу, потом по лестнице вниз и потащили. Поднять да нести, видно, сил не было. Бросили на тележку и увезли.
Я жила в каком-то полусне. Опухшая от голода, сидела одна, закутанная в одеяла, в пустой квартире и мечтала… Не о еде. Плыли передо мной замки, рыцари, короли. Вот я иду по парку в красивом платье с кринолином, как Милица Корьюс в американском фильме «Большой вальс»; появляется красавец герцог, он влюбляется в меня, он женится на мне… Ну и, конечно, я пою — как она в том фильме (я еще до войны смотрела его раз двадцать).
Я даже не страдала от голода, а просто тихонько слабела и все больше и больше спала. Мучило лишь вечное ощущение холода, когда ничем нельзя согреться… И, вспоминая сейчас блокаду, я прежде всего вижу промерзшие, покрытые инеем стены нашей комнаты, а за окном — пустынные, занесённые снегом улицы, по которым кто-нибудь, закутанный до глаз в разное тряпье, волочит санки с покойником, зашитым в простыню или одеяло.
(Умирающая от голода девчонка, я и не знала, что за белой пеленой Финского залива, в Ленинграде, живёт великий человек — Д. Д. Шостакович, что пишет он в эти страшные дни свою Седьмую симфонию и что через 14 лет моя счастливая судьба одарит меня дружбой с ним).
Однажды ночью я проснулась от странных звуков, несшихся с улицы. Подошла к окну — внизу стоит открытый грузовик, доверху нагружённый трупами: к весне боялись эпидемий, ездили собирать мертвецов по квартирам. Для этого был организован специальный отряд из женщин — им выдавали дополнительный паёк за тяжелую работу. Работали они ночью. Выволокут промороженного мертвеца из квартиры на улицу, возьмут за руки за ноги, раскачают — раз, два, три! — и бросают в грузовик. Звенит, как обледеневшее бревно. От этих-то звуков я и проснулась. Смотрю, вынесли женщину, бросили наверх — а у неё длинные-длинные волосы, упали вдруг, рассыпались живой волной! Боже, красота-то какая! Вот и я, наверно, совсем бы не проснулась однажды, и меня в грузовик — раз, два, три!.. И зазвенела бы…
Но пришла весна 1942 года, и стали ходить по квартирам искать уже тех, кто остался в живых. Такая комиссия из трёх женщин пришла и ко мне.
— Эй, кто живой?
Слышу — из коридора кричат, а я дремлю, и отвечать неохота.
— Смотри, девчонка здесь! Ты живая?
Открыла глаза — три женщины возле дивана моего.
— Живая…
— А ты с кем здесь?
— Одна…
— Одна?! Что же ты здесь делаешь?
— Живу…
Если б они тогда не пришли — был бы мне конец.
На другой день они вернулись и отвели меня в штаб МПВО (местной противовоздушной обороны). Зачислили меня в отряд, состоявший из 400 женщин, жили они на казарменном положении. Командиры — мужчины-старики, не годные к отправке на фронт. Получали все военный паёк. Носили форму — серо-голубые комбинезоны, за что моряки в шутку прозвали их «голубой дивизией». Вот в эту-то «дивизию» я пришла и ожила среди людей.
Обязанности наши заключались в круглосуточных дежурствах на вышках: мы должны были сообщать в штаб, в каком районе видны вспышки и пламя пожаров; если была бомбежка или артиллерийский обстрел, то где были взрывы, в какую часть города попадания. Сразу после сигнала воздушной тревоги мы должны были быть готовы выехать по первому же требованию для помощи гражданскому населению: откапывать заваленных в разбитых взрывами домах, оказывать первую медицинскую помощь и т. д. Кроме того, днём надо было работать на расчистке города. Мы ломали, разбирали деревянные дома на топливо и раздавали дрова населению (в Ленинграде было то же самое — там совсем не осталось деревянных домов).
Техники, конечно, никакой не было. Руки, лом да лопата. После страшных морозов везде полопались канализационные трубы, и, как только земля оттаяла, надо было чинить канализацию. Это делали мы, женщины, — «голубая дивизия». Очень просто делали. Допустим, улица длиной 1000 м. Сначала нужно поднять ломом булыжную мостовую и руками оттащить булыжник в сторону. Выкопать лопатой и выбрасывать землю из траншеи глубиной метра два. Там проходит деревянный настил, под которым скрыта труба. Отодрать ломом доски и… чинить там, где лопнуло. Рецепт прост и ясен, как в поваренной книге. Вот так я и узнала, как устроена канализация. Стоишь, конечно, в грязи по колено, но это неважно — ведь мне дают есть.
Хлеб — 300 г — весь отдают утром, плюс ещё кусочек сахару и 20 г жиру. В обед — суп и каша, на ужин — каша. Всё это крошечными порциями, но это же царская еда, и каждый день! Это уже жизнь.
Рядом с нашим домом расквартирована морская воинская часть, и у них — свой джаз-оркестр. Как только я немножко ожила, пошла, конечно, к ним петь.
После целого дня тяжелого неженского труда (особенно для меня, подростка), бывало, еле доберешься до дому. Да, молодость — великая сила: через пару часов я уже бегу на репетицию в джаз-оркестр, к соседям-морякам. Вечерами давали концерты на кораблях, в фортах вокруг Кронштадта, в землянках. Тут уж моряки накормят, последним поделятся. А днём работала, как и все, таскала на собственном горбу брёвна, ворочала булыжник. Только надевала три пары брезентовых рукавиц. Мне было неважно, что живот могу надорвать, — я берегла руки: знала, что обязательно буду артисткой.
В большой комнате, где я живу, — двадцать кроватей. В центре — огромная железная печь, где после работы мы сушим одежду, и большой стол. Около каждой кровати — маленькая тумбочка, а всё имущество — в сундучке под кроватью. Женщины — разного возраста, разного жизненного опыта, разных профессий. Я — самая младшая, хотя за последние несколько месяцев я сильно выросла, пополнела и выгляжу гораздо старше своих лет.
Город полон военных, и возле нашего здания всегда толпятся моряки — ждут. У нас был отнюдь не «институт благородных девиц» — о «голубой дивизии» шла дурная слава. В те страшные годы, когда на плечи женщин легла такая непомерная тяжесть, много было изуродованных жизней. Женщины пили наравне с мужчинами, курили махорку. И я через это прошла — пила спирт и курила. Ведь после концерта какое угощение? — тарелка супа, кусок хлеба да стакан водки. И спасибо им — они последнее отдавали.
Потеря мужей и женихов приводила к моральному падению многих. И всё же много было чистоты, много было настоящего. Годами глядя в глаза смерти, люди искали не минутных наслаждений, а сильной любви, духовной близости, но и это часто оборачивалось трагедией. В своей ППЖ — «походно-полевой жене» — мужчина часто находил такую силу и духовные ценности, которые навсегда уводили его от прежней семьи, от детей. Сколько таких трагедий прошло перед моими глазами! Но именно среди этих людей я узнала настоящую цену человеческим отношениям. Я узнала жизнь в её беспощадной правде, которой при иных условиях я, конечно, никогда не узнала бы.
Предоставленная сама себе в этом круговороте человеческих страстей, видя рядом разврат и возвышенную любовь, дружбу и предательство, я поняла, что мне остается либо опуститься на самое дно, либо выйти из этого месива недосягаемой и сильной. И я чувствовала, я знала, что помочь мне может только искусство. Поэтому стремилась петь, выходить на сцену — хоть на несколько минут уйти из реальной жизни, чувствовать в себе силу вести за собою людей в мой особый, в мой прекрасный мир.
"Галина"
© Галина Вишневская