БОРИС ШАБАЛИН

Баллада о матери

Сорок первый – год потерь и страха
Заревом кровавым пламенел…
Двух парней в растерзанных рубахах
Выводили утром на расстрел.
Первым шёл постарше, тёмно-русый,
Всё при нём: и силушка, и стать,
А за ним второй – пацан безусый,
Слишком юный, чтобы умирать.
Ну, а сзади, еле поспевая,
Семенила старенькая мать,
О пощаде немца умоляя.
«Найн, - твердил он важно, - растреляйт!"
«Нет! – она просила, - пожалейте,
Отмените казнь моих детей,
А взамен меня, меня убейте,
Но в живых оставьте сыновей!"
И ответил офицер ей чинно:
«Ладно, матка, одного спасайт.
А другого расстреляем сына.
Кто тебе милее? Выбирайт!»
Как в смертельной этой круговерти
Ей сберечь кого–нибудь суметь?
Если первенца спасёт от смерти,
То последыш – обречён на смерть.
Зарыдала мать, запричитала,
Вглядываясь в лица сыновей,
Будто бы и вправду выбирала,
Кто роднее, кто дороже ей?
Взгляд туда-сюда переводила...
О, не пожелаешь и врагу
Мук таких! Сынов перекрестила.
И призналась фрицу: «Не могу!»
Ну, а тот стоял, непробиваем,
С наслажденьем нюхая цветы:
«Помни, одного – мы убиваем,
А другого – убиваешь ты».
Старший, виновато улыбаясь,
Младшего к груди своей прижал:
«Брат, спасайся, ну, а я останусь, -
Я пожил, а ты не начинал».
Отозвался младший: «Нет, братишка,
Ты спасайся. Что тут выбирать?
У тебя – жена и ребятишки.
Я не жил, - не стоит начинать».
Тут учтиво немец молвил: «Битте, -
Отодвинул плачущую мать,
Отошёл подальше деловито
И махнул перчаткой, - расстреляйт!"
Ахнули два выстрела, и птицы
Разлетелись дробно в небеса.
Мать разжала мокрые ресницы,
На детей глядит во все глаза.
А они, обнявшись, как и прежде,
Спят свинцовым беспробудным сном, -
Две кровинки, две её надежды,
Два крыла, пошедшие на слом.
Мать безмолвно сердцем каменеет:
Уж не жить сыночкам, не цвести...
«Дура–матка, – поучает немец, -
Одного могла бы хоть спасти».
А она, баюкая их тихо,
Вытирала с губ сыновних кровь…
Вот такой, – убийственно великой, -
Может быть у Матери любовь.
Ольга Киевская

Памяти Юлии Друниной

Поэтесса выбрала смерть,
правду выдохнув с бабьей силой.
«Не хочу, не могу смотреть,
как летит под откос Россия».
Этим вот пронзительным стихом
попрощалась с жизнью поэтесса.
Не было решеток за окном.
А напротив – не было Дантеса.
Им, дантесам нынешним, тогда
было не до всяких там поэтов…
Их влекла другая маета —
как бы пристрелить страну Советов.
Целились они уже давно.
К гонорару в долларах тянулись
не напрасно. Все предрешено.
И они – увы! – не промахнулись.
Начались парады параной.
Развлекалка. Грабежи. Насилье.
И недаром вместе со страной
и ее поэзию убили.
Ну, куда уж Друниной теперь…
Многих наших воинов забыли.
Половодье нравственных потерь…
У талантов обломали крылья…
Глав сменили всюду и везде.
И издательства – не исключенье.
В этой либеральной чехарде
началось стихов искорененье.
Вот и всемогущий интернет
сдали ловкачам и графоманам.
Прекратился строгий худсовет,
и редактор сообщил вчера нам:
«Да, пришлось поэзию прикрыть
как не приносящую дохода,
прекратить и бардовскую прыть.
Жизнь другая. И другая мода.
В моде нынче – секс да криминал».
И редактор говорит учтиво:
«Наш формат – заокеанский бал.
И судьба – не нашего разлива».
А стихи поэтов о войне
вспоминать и вовсе не пристало…
Виновата Друнина вдвойне,
что страну от недругов спасала.
От себя и фронтовых бойцов
Друнина отчаянно и резко
наказала новых подлецов
этой высшей мерою протеста.
Выдохнув прощальные слова,
став опять пленительно красивой,
смерть себе на помощь позвала,
чтоб не видеть гибели России,
чтоб не ведать гибели стихов,
гибели писателей-пророков,
чтоб страна непревзойденных слов
оставалась честной и высокой.
Не сошлось. Не сбылось. Не сбылось.
С гибелью смирились молчаливо…
Воскресили не добро, а злость.
Возродили пошленькое чтиво.
В наших душах потушили свет.
Пустота. Апатия. Усталость.
Долгий список «горестных замет».
А в столице рыночной осталось
все святое, светлое забыть,
тротуары плиткой замостить,
все следы трагедий замести,
снова опозорить поэтессу,
Пушкина, как Горького, снести
и поставить памятник Дантесу.
Николай Добронравов