Ольга Лемешко Поплова

Она мыла полы, когда он вошел. Ведро с водой, тряпка в руках, юбка подоткнута, чтобы не замочить. Аксинья подняла голову и замерла — на пороге стоял граф. «Чудный Троицын день, — запишет он в дневнике тем же вечером. — Видел Аксинью. Очень хороша. Влюблен, как никогда в жизни. Нет другой мысли. Мучаюсь». Льву Николаевичу Толстому было тридцать лет, Аксинье Базыкиной, урожденной Аникановой — двадцать три, женщина была замужем за извозчиком Михаилом, который пропадал в Москве по полгода — многие крестьяне занимались отхожим промыслом, выплачивая господам оброк деньгами. Граф Толстой еще за десять лет до этого записал про себя: «Я не пропускал ни одной юбки. Это было мое главное преступление». Сейчас молодой писатель увлекся всерьез. Через некоторое время в дневнике появилось: «Был у нее. Она не прогнала. Я пропал». От этой связи замужняя крестьянка Аксинья родила сына Тимофея. Ребенок был от Толстого, сомнений в этом не было никаких. Михаил Базыкин тогда по полгода не появлялся дома, и о

Сегодня особая обида вскипела на свекровь. Спина болела, гудели ноги – Катерина устала. Весь день с лотками туда-сюда. Побегай-ка! А тут глянула: а супа, который сварила она вчера для сына – уже и нет. Кастрюли пустые и грязные горой возвышаются возле раковины. – Коль, я велела тебе супа поесть, ел? – А где? Давай... – Господи! Колька! Говорила ж! Опять весь день прошлялся? Нету уже! Сожрали всё!  – Ладно, мам, не расстраивайся. Я и без супа наемся. Но Катя закрыла глаза ладонью – накипело. – Мам, не плачь. Давай уедем, мам ... Это "давай уедем" слышала она часто. Катя сыну не ответила, утерла набежавшие слезы запястьем, продолжила мыть жирную сковороду. Горячей воды нет, руки стали неприятно жирными. – Чайник поставь, Коль. Сын подошёл к раковине, наполнил чайник, собрался поставить на плиту. – А куда тут?  – Ну, убери чего... Неуж не можешь? – раздражённо ответила Катерина, руки замёрзли, жир неприятно налип меж пальцами, не смывался. Сода закончилась, а средства не давала покупать

Ей снились теплые мамины руки. Почему-то лицо не снилось, да и не помнила она лицо, как-то размылось. Она просыпалась, вскакивала со своего сундука, на котором спала, как неваляшка. Вспоминала, что мамы рядом нет.  Сундук стоял в ногах постели отца и мачехи, ближе к выходу. Она косилась на шкаф у печки – все время хотелось есть. Но шуметь было нельзя. Поэтому она тихонько брала одежду, выскальзывала в дверь, одевалась в общем коридоре у лестницы, спускалась со второго этажа, стараясь не скрипеть половицами деревянной лестницы. Большой валун лежал у стены их двухэтажного каменного дома. Ниночка часто сидела на нем – смотрела в обе стороны булыжной мостовой.  Она ждала маму.  Она щурилась, глядя в ту сторону и в эту, представляла, что вот сейчас из-за маленького старинного дома, в котором располагался сейчас уголок пионеров, появится ... мама.  Какая она будет? Ну, трудно сказать. Три года не видела она маму. Что такое три года – представлялось плохо. Да и крайний срок ожидания – десять

Солнце в тот день светило как-то особенно ярко — будто нарочно старалось подчеркнуть торжественность момента. Мы с Егором стояли у подъезда, счастливые, немного растерянные, в ещё не до конца привычных ролях мужа и жены. Отец вышел из дома и протянул ключи, будто вручал не просто связку металла, а пропуск в новую жизнь. — Держи, дочка, — сказал он, улыбаясь, но в улыбке этой было что-то расчётливое, будто он заранее просчитывал все возможные ходы. — Машина, конечно, не новая, но на ходу. Пусть будет вашим свадебным подарком. Я взяла ключи, холодные и тяжёлые, и сжала их в ладони, пытаясь удержать это мгновение счастья. Егор обнял меня за плечи, прижал к себе. — Спасибо, пап, — сказал он просто, искренне, без всякого подвоха. Для него это и правда был подарок. Возможность не зависеть от расписания автобусов, ездить за город, строить планы. А я смотрела на отца и чувствовала, как внутри шевелится тревога. Не от радости — от предчувствия. У моего папы ничего не бывает просто так. Даже доб