Людмила Черненко (Алексюткина)

Он проснулся от кашля. Лежал минут пять, не открывая глаз. Прокашлялся. Открыл глаза. Он встал и, подойдя к окну, раздвинул шторы. За окном лил дождь, было пасмурно, и в комнате светлее не стало. Он устал. Устал сильно, хотя еще даже ничего не сделал. Он отправился на кухню, открыл холодильник, нашел среди пустых тарелок и грязных контейнеров сваренную еще вчера утром кашу. Понюхал. Сел за стол. Начал есть прямо из кастрюли. Пришел кот. Он насыпал коту в его миску сухого корма и вернулся к еде. Поел. Поставил кастрюлю на стол рядом с раковиной. В раковине уже больше трех дней отмокала другая посуда. Раздался стук. Он вздрогнул. Гостей он не ждал. Он подошел к двери и посмотрел в глазок. В темноте подъезда он разглядел ее мрачный силуэт и отшатнулся. Он не хотел открывать, но ей было все равно — она открыла замок своим ключом. Дверь провернулась на петлях. Она вошла. В квартире как будто стало еще темнее. Она не спеша вытерла сапоги о коврик, поставила свой посох в углу и достала из ши

Его не звали по имени. Для той стороны он просто «гнездо» — координата, которую безуспешно обрабатывала артиллерия. Для своих просто «Ствол». Он и сам давно забыл своё имя. Внизу, в промозглой сырости блиндажей, ещё остались имена, а здесь, на высоте, в каменном мешке, когда-то бывшем частью городского дома, только одно тело, одна винтовка и одна задача. За окном, точнее, за провалом в месте, где было окно, висел тяжёлый, свинцовый рассвет. Где-то внизу просыпался город. Тот самый, чьи улицы он видел только в перекрестии прицела. Раньше, в другой жизни, он думал, что снайпер — это острая боль потери, когда твоя пуля находит цель, а оказалось, самое страшное — это безмолвие. Часы, когда прицел становится единственным миром, а дыхание — единственным звуком во вселенной. Он прильнул к окуляру. Вот кусок разбитой брусчатки, вот остов сгоревшей машины, похожий на скелет доисторического зверя. А вот и «нейтралка» — полоса воронок, перемешанная с землёй и снегом. Он знал её лучше, чем лицо до