Лариса Костецкая

Иду по коридору в ординаторскую, на часах уже почти восемь, рабочий день клиники практически закончен, основные специалисты разошлись по домам, здесь остались лишь те, у кого вечерняя запись и я. Дико хочется глотнуть кофе, но из помещения, куда я направляюсь, чтобы налить себе бодрящий напиток, доносится детский голос и глупая синтезаторная музыка «…большой-большой секрет!» Я замираю в коридоре, прислушиваясь и убеждая себя, что мне, наверное, это показалось. Это невозможно. Здесь не должно быть ничего, кроме гула вентиляции и усталого молчания врачей после смены. Не показалось... Распахиваю дверь. На кожаном диване две девочки. Пятилетки, не больше. В одинаковых розовых кофтах и похожие друг на друга как две капли воды. Одна вжалась в угол, прижимая к себе какого-то облезлого плюшевого зайца. Вторая держит в руках планшет, откуда и несутся эти самые фиксики. Четыре детских глаза, распахнутых от испуга, упираются в меня. Гнев — горячий, мгновенный — ударяет в виски. Так и подмывает ря

— Двенадцать тюльпанов. Жёлтых, пожалуйста. Продавщица у ворот кладбища посмотрела на молодого мужчину долгим, внимательным взглядом — таким, каким смотрят на тех, кто приходит сюда слишком часто. Она уже знала его в лицо. Каждую субботу, ровно в десять утра, этот высокий парень в тёмной куртке покупал у неё одни и те же цветы, рассчитывался, не дожидаясь сдачи, и уходил вглубь, к старым берёзам, где ряды оградок терялись в тени. — Держи, сынок, — она протянула ему букет, перевязанный простой бечёвкой. — Свежие сегодня, утром привезли. Андрей кивнул, сжал стебли в кулаке и пошёл по знакомой дорожке. Гравий хрустел под подошвами. Где-то высоко в ветвях возилась сорока, и этот будничный, живой звук резал слух — здесь, среди мрамора и тишины, он казался чужим. Год. Ровно год назад его мир раскололся надвое. До и после. До — это была Лена, её смех в трубке телефона, её привычка засыпать у него на плече во время фильмов, её планы про маленький домик за городом и обязательно собаку, лучше д