Елена Дерюгина

Вечером, уложив Настю спать, Елена долго сидела на кухне, глядя на телефон. Нужно было звонить Федьке. Сын, конечно, сам бы набрал, но она знала: он ждёт, когда она объявится. Весь в неё — такой же осторожный, не хочет давить, в чужую душу не лезет. Настя за стеной вроде затихла. После ужина долго сидела с куклой — просто держала в руках, не играла. Елена предложила почитать сказку, девочка кивнула, слушала внимательно, но в полглаза — всё косилась на дверь, будто ждала, что кто-то войдёт. А когда Елена погасила свет и прикрыла дверь, Настя вдруг сказала: — А ты долго будешь тут? — Я всегда тут, — ответила Елена. — Я в соседней комнате. — Нет, ты вообще... долго будешь? Не уйдёшь? Елена вернулась, присела на край кровати. — Я никуда не уйду, маленькая. Это мой дом. Я здесь живу. — А-а, — протянула Настя и, кажется, успокоилась. Теперь, сидя на кухне, Елена думала об этом "а-а". Ребёнок проверяет границы. Ищет, насколько можно верить. И как же это правильно — быть здесь, не уходить, не

I. Случайный попутчик Очень давно это было, с той поры прошло уже больше полувека. Те события уносят меня в таёжные дебри Дальнего Востока, туда, где я, тогда ещё молодой журналист, собирал материалы для очерков о людях, чья жизнь неразрывно связана с дикой природой. Судьба на моём пути повстречала множество интересных людей, но одна встреча запомнилась мне особо — не потому даже, что человек этот сам совершил нечто удивительное, а потому, что стал свидетелем и участником истории, в которую до сих пор трудно поверить, услышав её впервые. Свела меня судьба с одним, очень интересным человеком, Александром, который всю свою жизнь проработал хирургом в одной из московских больниц. По виду это был крепкий, высокий мужчина, лет пятидесяти пяти, с седоватыми висками и цепким, внимательным взглядом человека, привыкшего замечать мельчайшие детали — профессиональная привычка, въевшаяся за десятилетия работы у операционного стола. Разговорились мы с ним случайно, в купе поезда, следовавшего через

Не сказочная история, а счастливый шанс на миллион, выпавший обычному бродячему песику, оказавшемся на обочине не только дороги, но и судьбы. Кто из нас хоть раз не мечтал просто взять и поехать куда-нибудь, вырваться из суеты, отправиться на прогулку? Но бывает так, что дорога, кажущаяся простой, подбрасывает непростые испытания, например, проверку на человечность. Эта история о доброте между делом, той, для которой не нужно ни особого места, ни особого времени, ни громких слов на камеру... – Слушай, а давай завтра махнём в Суворовскую? – А давай! Как раз там обещали подкинуть костей для собак. Заодно прогуляемся! Обычный разговор пары закадычных подруг, горящих одним делом: помощь животным. Однако для таких людей будничная жизнь — вечная готовность ответить на зов сердца. Ведь сколько раз бывало: сегодня ты планируешь обычную поездку по легкому делу и предвкушаешь почти свободный день, с минимумом хлопот, а завтра внезапно можешь оказаться единственным шансом на спасение для того,

— А с этим что будем делать? — спросил Константин у сестры, с жалостью посмотрев на лежавшего на диване Василия. — Не оставлять же его тут одного. Мама его очень любила. Как не позвоню — постоянно про Ваську рассказывает. — Наша мама, Костя, всех очень любила. И животных, и людей, — усмехнулась дочка. — И что ты предлагаешь, всех забирать к себе? Мне этот кот точно не нужен. А ты сам думай. Константин, не посоветовавшись с женой, решил всё-таки забрать кота Ваську к себе. В город. ***** Впервые Васька почувствовал тепло человеческих рук, когда ему было около трех месяцев. В тот морозный декабрьский день он сидел недалеко от остановки и всеми силами пытался согреться. Правда, сил у него особо и не было — маленький ведь ещё совсем. К тому же, он не ел ничего уже несколько дней. Откуда там силы? Всё, что мог сделать Васька — дрожать как можно сильнее, прижимаясь всем телом к холодному снегу. И знаете… ему действительно самую малость становилось теплее. Но только самую малость. Ровно до т

Вовка перелез через спинку кровати, прижал к груди пакет с котлетами и в одних носках бесшумно двинулся к окну. Сердце колотилось так, что казалось — его слышно на весь спящий корпус. За окном чернел двор, и где-то там, за высоким забором, начиналась дорога домой. К маме. Он подтянулся на подоконнике, как делали мальчишки во время дневной игры, и спрыгнул в холодную сырую траву. Колени подогнулись, но он удержался. Потом нырнул в кусты сирени, что росли вдоль стены, и замер, вслушиваясь. Тихо. Только где-то лаяла собака да гудели провода. Пакет он держал крепко, обеими руками. В нём лежали четыре котлеты, завёрнутые в салфетку, два куска серого хлеба и кусок мыла. Мыло он взял неспроста — дома мыла не было никогда, и он подумал, что мама обрадуется. Котлетам она тоже обрадуется. Вовка представил, как достанет всё это на кухне, как мама улыбнётся, и от этой картинки внутри стало тепло, несмотря на холод. Семь лет ему было. Месяц назад его увезли из дома — прямо из квартиры, когда мама

Семён жил на краю посёлка так давно, что люди уже перестали помнить, когда он был другим. Для соседей он оставался угрюмым сторожем старой пилорамы: сутулый, седой, в ватнике с заплатами, с тяжёлым взглядом человека, который заранее не ждёт от мира ничего хорошего. Его дом стоял за последними огородами, возле ельника, куда зимой рано ложилась синева и где даже днём казалось, будто вечер подступил вплотную к окнам. В тот день мороз держался крепко. Под вечер небо затянуло, ветер погнал сухой снег вдоль забора, а Семён, как обычно, затопил печь, поставил на стол миску каши и сел чинить старый ремень для санок. В посёлке готовились к юбилею заведующей клубом: женщины с утра носили в клуб банки с соленьями, кто-то тащил складные стулья, кто-то спорил насчёт музыки. Семёна, конечно, никто не звал. Вернее, звали пару раз в прежние годы, но после его молчаливых отказов перестали. Он и сам не пошёл бы. Ему давно казалось, что чужая радость слышна слишком громко. Скребущий звук у двери сперва п