лариса голованенко гущина

Семён жил на краю посёлка так давно, что люди уже перестали помнить, когда он был другим. Для соседей он оставался угрюмым сторожем старой пилорамы: сутулый, седой, в ватнике с заплатами, с тяжёлым взглядом человека, который заранее не ждёт от мира ничего хорошего. Его дом стоял за последними огородами, возле ельника, куда зимой рано ложилась синева и где даже днём казалось, будто вечер подступил вплотную к окнам. В тот день мороз держался крепко. Под вечер небо затянуло, ветер погнал сухой снег вдоль забора, а Семён, как обычно, затопил печь, поставил на стол миску каши и сел чинить старый ремень для санок. В посёлке готовились к юбилею заведующей клубом: женщины с утра носили в клуб банки с соленьями, кто-то тащил складные стулья, кто-то спорил насчёт музыки. Семёна, конечно, никто не звал. Вернее, звали пару раз в прежние годы, но после его молчаливых отказов перестали. Он и сам не пошёл бы. Ему давно казалось, что чужая радость слышна слишком громко. Скребущий звук у двери сперва п

Надежда Тимофеевна заметила собаку в среду утром, когда шла на рынок за картошкой. Пёс сидел у старого тополя на краю сквера — большой, рыжевато-серый, с висячими ушами и грустными глазами. Сидел неподвижно, как будто его туда поставили и забыли. Надежда Тимофеевна притормозила, посмотрела на него, он посмотрел на неё — и она пошла дальше. Мало ли бездомных собак в городе, на каждую не насмотришься. Возвращаясь с рынка, она снова прошла мимо сквера. Пёс был на том же месте. В той же позе. — Странный какой, — сказала она вслух, хотя говорить было не с кем. Дома она разобрала сумки, поставила суп, позвонила дочери — та не взяла трубку, перезвонила сама через час, разговор вышел короткий и ни о чём. Вечером Надежда Тимофеевна пошла выбросить мусор, и путь её снова лежал мимо сквера. Пёс сидел там же. Она остановилась и уже смотрела внимательнее. Никакой миски рядом, никакой подстилки. Просто сидит и смотрит на землю у корней тополя. Не рыщет носом, не поглядывает по сторонам в поисках еды