Валентина Шанина (Пономарева)

История эта — про таёжного бродягу, медведя-шатуна, и человека, которому выпало с ним встретиться. А случай тот произошёл в начале восьмидесятых годов в глухом таёжном районе Тувы — краю сказочной красоты и огромных природных богатств. До сих пор стоят у меня перед глазами чёрные, как головни, двухкилограммовые хариусы, искрящиеся в кристально прозрачных истоках могучего Енисея. Помнятся пятнистые красавцы ленки, голубые горы, подпирающие небо, и до сих пор звучит в ушах немыслимый маралий рёв, эхом разносящийся по распадкам. А я тогда работал охотоведом республиканского заказника, и тайга была моим вторым домом. Тот год выдался неурожайным. Почти не было грибов, не налились ягоды, и совсем не уродился кедровый орех — главное богатство и корм для всего живого. И в тайгу пришёл голод, тихо, как зверь на мягких лапах, забираясь в самые отдалённые уголки. К концу ноября, когда прошли обычные сроки залегания медведей в берлоги, стали поступать тревожные сведения о медведях-шатунах. В декаб

Мама успела научить её заваривать чай. Лежала в подушках – жёлтая, вся какая-то высохшая, – и говорила: – Ася, запоминай. Мяту нужно заваривать не кипятком, а чуть остывшей водой, иначе горчить будет. Смородиновый лист рви руками, не режь. И дай настояться ровно семь минут. Не пять, не десять – семь. Это важно. Ася запомнила. Ей было четырнадцать, и она запоминала всё, что мама говорила, потому что знала, что каждое мамино слово может стать последним. Этот чай Ася потом много кому заваривала: сначала отцу, когда он плакал по ночам, потом мачехе Лене, когда та вошла в их дом, беременная и страшно перепуганная, брату Егору, который родился недоношенным, синюшным, и всё время болел, сестре Сонечке, которая всегда просила то, что есть у других. Ася заваривала им чай, готовила, убирала – в общем, была образцовой падчерицей из сказки. И так же образцово мечтала сбежать и освободиться из оков семьи, для которой она была всего-навсего служанкой. *** Когда Асе исполнилось восемнадцать, она у

Когда Егор пришел ко мне утром, я его не узнала. Стоит на крыльце, лицо чужое, голое, а глаза его, темные, с прищуром. На щеке шрам белесый, от скулы к подбородку: борода прятала его, а теперь вот, весь на виду. Я даже отступила на шаг, думала, чужой мужик. – Ты чего натворил? – спросила я. Он потер ладонью подбородок, непривычно ему было, пальцы искали бороду и не находили. Постоял, посмотрел на меня и ушел молча. Характер у Егора такой был: лишнего слова не скажет, за него поступки говорят. Я смотрела ему в спину и понимала: это из-за меня. Недавно обронила, когда сидели у него на крыльце за чаем с мятой: - Интересно, какой ты без бороды-то. Просто так сказала, между делом, даже не задумалась. А он, выходит, запомнил и решил меня порадовать. В Калинове я жила второе лето. Приехала к тетке после развода, думала, на месяц, отдышаться, да так и осталась, тетки не стало зимой, а мне ехать стало некуда. Тут я и на работу устроилась, носила почту по трем деревням, тропки знала, собак по кл