Альфия Утикеева

Невестка в доме — что уголёк в ладони: и согреть может, и обжечь до самого локтя. Арина Прохоровна знала это не понаслышке, когда в первое воскресное утро после свадьбы выглянула в окошко и увидела, как Даша, её новая сноха, вешает на верёвку стираное бельё — ловко, споро, будто век тут жила. И не понять было, то ли радоваться такой хозяйке, то ли опасаться: уж больно гордо голову держит, уж больно прямо смотрит. Так смотрят не жёны, а соперницы. Глава 1 Даша пришла в воскресенье, как договаривались. Арина готовилась к этому дню, как к бою. С утра замесила тесто на пироги — не потому, что хотела угодить гостье, а чтобы соблюсти обычай, не ударить лицом в грязь. Достала из сундука чистую скатерть, вышитую ещё в девичестве, застелила стол. Бабушка Евдокия молча наблюдала за этими приготовлениями, сидя на своём обычном месте у печи, и только один раз подала голос: — Ты, Арина, лицо-то попроще сделай. А то глядишь волчицей — она ж девка молодая, напугается. — Ничего, — отрезала Арина. — Не

Невестка в доме — что уголёк в ладони: и согреть может, и обжечь до самого локтя. Арина Прохоровна знала это не понаслышке, когда в первое воскресное утро после свадьбы выглянула в окошко и увидела, как Даша, её новая сноха, вешает на верёвку стираное бельё — ловко, споро, будто век тут жила. И не понять было, то ли радоваться такой хозяйке, то ли опасаться: уж больно гордо голову держит, уж больно прямо смотрит. Так смотрят не жёны, а соперницы. Глава 1 Даша пришла в воскресенье, как договаривались. Арина готовилась к этому дню, как к бою. С утра замесила тесто на пироги — не потому, что хотела угодить гостье, а чтобы соблюсти обычай, не ударить лицом в грязь. Достала из сундука чистую скатерть, вышитую ещё в девичестве, застелила стол. Бабушка Евдокия молча наблюдала за этими приготовлениями, сидя на своём обычном месте у печи, и только один раз подала голос: — Ты, Арина, лицо-то попроще сделай. А то глядишь волчицей — она ж девка молодая, напугается. — Ничего, — отрезала Арина. — Не

Невестка в доме — что уголёк в ладони: и согреть может, и обжечь до самого локтя. Арина Прохоровна знала это не понаслышке, когда в первое воскресное утро после свадьбы выглянула в окошко и увидела, как Даша, её новая сноха, вешает на верёвку стираное бельё — ловко, споро, будто век тут жила. И не понять было, то ли радоваться такой хозяйке, то ли опасаться: уж больно гордо голову держит, уж больно прямо смотрит. Так смотрят не жёны, а соперницы. Глава 1 Даша пришла в воскресенье, как договаривались. Арина готовилась к этому дню, как к бою. С утра замесила тесто на пироги — не потому, что хотела угодить гостье, а чтобы соблюсти обычай, не ударить лицом в грязь. Достала из сундука чистую скатерть, вышитую ещё в девичестве, застелила стол. Бабушка Евдокия молча наблюдала за этими приготовлениями, сидя на своём обычном месте у печи, и только один раз подала голос: — Ты, Арина, лицо-то попроще сделай. А то глядишь волчицей — она ж девка молодая, напугается. — Ничего, — отрезала Арина. — Не

Бабушка Настасья знала: беда не приходит с пустыми руками, она всегда тащит за собой перемены. Ася и сама не заметила, как перестала бояться. В четырнадцать она вела хозяйство, в пятнадцать — получила права, а в шестнадцать впервые в жизни села за руль старого грузовика, чтобы уехать от прошлого. Но сорок вёрст уральского леса не могли заглушить в ней память о матери, которая осталась в доме, где поселилась беда с пустыми глазами и ласковой улыбкой хищника... Глава 1 Письмо от бабушки Настасьи пришло в середине апреля, когда на уральских сопках только-только начинала пробиваться первая зелень, а в распадках ещё лежал серый, зернистый снег. Почтальонша Зинаида, та самая, что пять лет назад принесла похоронку на Григория, на этот раз вручила Таисии помятый конверт, надписанный неровным старушечьим почерком. На конверте значилось: «Косаревой Таисии Семёновне, в собственные руки». Таисия вскрыла письмо тут же, у калитки, и пока читала — а читала она всегда медленно, шевеля губами, как ребё

Брошенный и голодный... Он попросил прополоть огород за кусок хлеба. То, что сделала старуха, потрясло всех Двенадцатилетний мальчик спускался по разбитой проселочной дороге со старой сапой на плече, и голод гнул его вперед так, будто чья-то тяжелая ладонь давила между лопатками. К полудню пыль уже сделала его рубаху серой. В горле стоял сухой привкус земли, в ушах скрипели кузнечики, а