Лариса Чумакова

— Уходи, Серафима. Ты приносишь лишь печаль в этот дом, — голос отца, Степана, звучал глухо и холодно, как треск ломающегося на морозе дерева. — … — Я сказал, ступай прочь! Твоя мать покинула этот мир из-за твоей слабости. Твое дитя уснуло вечным сном, не успев сделать и первых шагов. Ты — дурной знак. Ступай в лес, пусть зима заберет тебя. Нам не нужна та, что не слышит голоса разума и не может произнести ни слова оправдания. — … — Не смотри на меня так. Собирай свои жалкие лохмотья и уходи. Если останешься, старейшины прогонят нас всех. Ты всегда была не такой, как мы. Ошибкой. Серафима стояла посреди избы, чувствуя, как морозный воздух врывается через открытую дверь, обжигая ее щеки. Она была глухой с рождения, но по дрожащим губам отца, по его резким жестам и искаженному лицу прекрасно читала приговор. Ее выгоняли. Предательство самых близких людей резало сердце больнее, чем северный ветер. Родственники, стоявшие за спиной Степана, отводили взгляды. Никто не заступился за немую,