Татьяна Прокопович Леонтьева

В двадцать два года я выходила замуж за Витю в белом платье, которое стоило как подержанные «Жигули», и была абсолютно уверена, что знаю о жизни всё. У меня был план на пятьдесят лет вперед: ипотека, карьера маркетолога, двое детей к тридцати годам и золотая свадьба под сенью яблони на даче. Чувства? Они были. Как легкий весенний ветерок — приятный, волнующий. Зато фундамент казался железобетонным. Отец Вити принял меня как родную дочь, а мамы у Вити не было. Николай Петрович, всегда целовал руку при встрече. Интеллигентный, седовласый, пахнущий хорошим табаком и дорогим парфюмом мужчина, который смотрел на мир с мудрым спокойствием. Первые полтора года мы жили образцово-показательно. Завтраки по выходным, совместные поездки в Икею, покупка посудомойки. Мы даже обои выбирали три недели, чуть не развелись из-за оттенка бежевого, но потом посмеялись и купили серые. Всё было правильно. Стерильно. Но внутри этой красивой коробки гулял сквозняк пустоты. Я смотрела на мужа и видела отличног

Милана вышла из такси, и сразу посмотрела по привычке наверх, на свое окно, но взгляд сам собой поднялся этажом выше и она ненадолго его задержала. Когда-то это были любимые окна. Возвращаясь домой после каникул, проведенных у бабушки, она выходила из машины отца и сразу поднимала вверх глаза, а ей уже махал рукой Алёшка, будто все лето дежурил у окон, потом выбегал из квартиры и мчался по ступенькам к ней навстречу. Давно это было и казалось, как будто во сне. Милана тяжело вздохнула и пошла к подъезду, взяв сумку, которую таксист достал из багажника. На лавочке у входа сидел мальчонка лет пяти, болтая ногами, и время от времени шмыгая носом. Курточка на нём была лёгкая, осенняя, совсем не по погоде. — Ты чего тут мерзнешь? — спросила тихонько Милана. Мальчишка поднял на неё большие серые глаза и молча улыбнулся. — Ты где живёшь? — снова спросила она, и мальчик махнул рукой в сторону её подъезда. — Не можешь дверь открыть? — догадалась Милана. — Пойдём, я тебя проведу. Мальчик покачал

Утром в палате стояла тишина, натянутая, как струна. Лишь короткие сигналы от прибора, к которому была подключена Лия, пронзали воздух. Маленькая — меньше, чем казалось возможным — девочка лежала под прозрачным куполом инкубатора, и казалось, будто сама жизнь держится за этот хрупкий стон света и воздуха. Владимир смотрел на её грудь, еле заметно вздымающуюся под плёнкой аппаратного дыхания. На её лицо — смятое, красное, с крошечными, плотно сжатыми веками. Слишком тихая. Слишком неподвижная. Как будто её положили не жить, а быть. Ольга не плакала. Уже не могла. За последние сутки она истощила все внутренние резервы. Сидела, будто вылепленная из глины, рядом с кроваткой, обхватив колени, и смотрела, как чужой, неумолимый аппарат делает за их дочь то, что должна была делать сама природа. Доктор, пожилой мужчина с усталыми глазами, говорил с ними мягко, но от этого только больнее. — Аппарат нужен постоянно. Перевозить её далеко пока нельзя. Состояние стабильное, но тяжёлое. Будем наблюда