Валентина Гузикова

Холодная таёжная река гудела, перекатывая тяжёлые валуны на дне. Вода здесь всегда была ледяной, обжигающей, даже в середине короткого лета. Старый Иван сидел на берегу, задумчиво глядя на поплавок, который мирно покачивался в тихой заводи. Вокруг стоял вековой хвойный лес, пахло смолой, сырым мхом и прелыми листьями. Тишину нарушал лишь плеск волн да редкий крик кедровки. Вдруг краем глаза Иван уловил странное движение там, где течение набирало силу, закручиваясь в белые буруны. — Что это там барахтается? — тихо пробормотал старик, прищуриваясь и вглядываясь в водную гладь. Сначала ему показалось, что это оторванная ветром коряга. Но коряга вдруг издала тонкий, жалобный звук, едва пробивающийся сквозь шум воды. Иван бросил удочку и, тяжело ступая в резиновых сапогах по скользким камням, поспешил к стремнине. В бурлящем потоке, из последних сил цепляясь крошечными коготками за гладкий камень, держался медвежонок. Он был совсем крохотным, размером не больше крупной собаки, насквозь пр

— Не поняла... Палку, что ли, в зубах тащит? — Да где тащит?! Она у него в голове! — вдруг изумленно воскликнул водитель. Иногда история, способная потрясти людей, начинается со случайного разговора в машине. Обычная пригородная дорога, неспешная беседа супругов, собака на обочине — и вдруг становится понятно, что бездомный пёс, бегущий вдоль трассы становится не просто незначительной деталью. А животным, остро нуждающимся в помощи. Через несколько минут о нём уже знали в приюте. А ещё через некоторое время началась операция, от которой зависело, выживет ли пёс. — Миша, осторожно, вон какая собачища бежит... смотри, чтобы не метнулась, — сказала женщина, сидевшая на пассажирском сиденье. Мужчина машинально сбросил скорость. В пригороде собаки нередко бегали сами по себе, и водители привыкли быть внимательными: бесхозное животное могло в любой момент рвануть через дорогу. Пёс действительно был крупный — мощный, красивый, крепкий. Он бежал вдоль обочины, не оглядываясь по сторонам,

— Нет, Глеб. Даже не проси. Голос Анны прозвучал в промерзшей избушке сухо, как треск лопнувшей от мороза сосны. Она стояла у печи, вытирая руки о холщовый фартук, и смотрела на сына тяжелым, немигающим взглядом. От ее крепкой фигуры веяло той особой уставшей силой, которая дается годами одинокой жизни в тайге. В углу, на куче старого тряпья, копошился серый комок. Комок скулил тонко, надрывно, тыкался слеповатой мордочкой в колючую шерсть овчины и дрожал всем своим тельцем, похожий на оброненный кем-то клубок дыма. — Мам, он же пропадет, — Глеб, раскрасневшийся с мороза, стоял на коленях перед этой живой дрожащей точкой, заслоняя ее собой. Ему только-только минуло четырнадцать, но в его глазах уже читалось то же упрямство, что и у матери. — Я его у старых буреломищ нашел. Совсем один. Даже глазки еще мутные. Там следы были... чужие. Браконьерские. А волчицы нет. Если я его обратно отнесу, его сороки заклюют или лисы загрызут. Позволь оставить, я сам его выхо