Валентина Казьмина

Пятнадцать лет назад мой бывший муж Вадим ушел и увел с собой нашего двенадцатилетнего сына Илью. Увел не силой, Илья сам намертво вцепился в руку отца и смотрел на меня волчонком, мне даже стало не по себе. Позже, на суде, мой собственный ребенок выпрямился, одернул низ пиджака и четко, без запинки заявил: – Я хочу жить с папой. Мама нас предала. Как именно я «предала», Вадим объяснил сыну сразу после ухода. В его версии я была чудовищем, изменницей и эгоисткой, разрушившей «святую семью». Оправдываться? Я пыталась. Ползала по пыльному ковру в прихожей, совала Илюше в руки глянцевые прямоугольники наших старых фотографий, где мы втроем щуримся от солнца в Анапе, хрипела сорванным голосом, что отец просто мстит мне. Мстит за то, что я вылила в раковину его заначки спиртного и наотрез отказалась брать очередной микрокредит, чтобы закрыть его карточные долги. Но двенадцатилетний подросток верит тому, от кого пахнет уверенностью, а не заплаканной, растрепанной женщине в растянутой домашне

— Такую старую никто замуж не возьмёт, — Марина отпила шампанского и обвела взглядом гостей. — Ты уж прости, Оль, но сорок два — это не тот возраст, когда женихи в очередь стоят. За столом стало тихо. Виктор, муж Марины, неловко кашлянул в салфетку. — Марин, ну зачем ты так, — тихо сказала мама, но взгляд у неё был тот же самый, оценивающий, будто она уже давно ждала, что кто-то скажет это вслух. Я поставила бокал на скатерть. В сумке у меня лежал контракт на реставрацию бюро восемнадцатого века — сто двадцать тысяч рублей, подпись клиента поставлена час назад. Никто из них не знал, что мою работу выставляют в частных коллекциях от Москвы до Петербурга. — Спасибо за заботу, Марин, — я улыбнулась. — Передай Виктору, пусть доедает утку, а то остынет. Гости засмеялись, но смех был неловкий. Марина поджала губы и отвернулась к мужу. Через месяц я стояла в дверях своей мастерской и не знала, что через полгода эта же сестра будет молчать за тем же столом, глядя, как мужчина моложе её собстве

– Теть, у вас пирожок упал. Вера вздрогнула. Перед ней стоял мужчина. Грязный, в драной куртке, с синяком под глазом. От него пахло застарелым перегаром, но глаза были ясные, трезвые. Он наклонился, поднял пирожок с мокрого асфальта, отряхнул и протянул ей. – Не надо, – сказала она. – Оставь себе. Он посмотрел на пирожок, потом на неё. Взял. Но не ушёл. Стоял и переминался с ноги на ногу, будто хотел что-то сказать. Вера уже закончила смену, убрала швабру в подсобку и собиралась домой. На улице моросил дождь, на перроне гулял ветер, и ей совсем не хотелось задерживаться. Но что-то в этом человеке зацепило её. Не жалкий вид, не грязная одежда – глаза. В них ещё теплилась жизнь. – Ты чей? – спросила она, сама не зная зачем. – Ничей. Третий год так. – А раньше? – Поваром был. В ресторане «Н». Слышали? Вера слышала. «Н» гремел на весь город, пока не сгорел десять лет назад. Она помнила газетные заголовки: пожар, владелец погиб, персонал уволили. Говорили, что после пожара многие из работни

Если бы мама знала, какой он на самом деле, она бы обходила его соседней улицей. Но мама не знала. Мама влюбилась. А Маша смотрела на всё это и молчала — потому что умная была не по годам, и понимала: у мамы впервые за семнадцать лет появился мужчина. Впервые за всю Машину жизнь. Разве можно это отнять? Кукла с фарфоровым лицом Сергей поначалу был вполне себе ничего. Цветы, конфеты, улыбки. Маше как-то притащил куклу — с локонами, в пышном платье, с фарфоровым личиком. Семнадцатилетняя Маша усмехнулась внутренне: не ребёнок уже, чай. Но куклу взяла — красивая всё-таки. — Видишь, как старается, — говорила мама, и глаза у неё светились так, что смотреть было немного больно. — Хочет нам понравиться. — Мам, ты же сама говорила — мужики все поначалу ангелы. — Говорила, — соглашалась мама. — Но, Маш... Мне кажется, он моя судьба. У меня никогда такого не было. Я его вижу — и летать хочется. — Ой, мамочка. Ты как девочка прямо. — А что я? Мне сорок лет. Жизнь только начинается. Я ещё братика

— Марина, перепиши этот договор на моего племянника, ты всё равно весь день на работе, а ему нужнее, — буднично произнес Игорь, пододвигая ко мне чашку с остывшим чаем. Я замерла с ложкой в руке, глядя на синюю папку, которую муж только что положил поверх кухонной салфетки. На пластиковом боку красовалась лаконичная наклейка застройщика, а сквозь прозрачное окошко виднелся титульный лист предварительного договора купли-продажи коммерческого помещения на первом этаже нового жилого комплекса. Три года. Ровно три года я откладывала каждую свободную копейку из чистой прибыли своей косметологической клиники, во всем себе отказывая, чтобы выкупить это помещение и расширить бизнес. И теперь мой муж, человек, не имеющий к моей работе ни малейшего отношения, сидел напротив и предлагал подарить эти усилия двадцатитрехлетнему оболтусу Денису. — Ты сейчас серьезно? — тихо спросила я, стараясь, чтобы голос не дрогнул от подступающей волны абсурда. — Денис три месяца назад бросил автомойку, которую

Катерина смотрела в иллюминатор, а под крылом самолёта медленно проплывали облака, похожие на взбитую вату. В душе у неё всё пело: сегодня был особенный день. Подруга детства, Марина, отмечала юбилей — тридцать пять. Катя хотела сделать ей сюрприз: не предупреждать, не давать ни намёка, просто ворваться в праздник с букетом, с коробкой любимых конфет и объятиями, которые скажут больше любых слов. Они столько лет дружили, что даже паузы в разговорах были родными. Катя специально взяла билет на утренний рейс из Екатеринбурга. Муж, Андрей, уехал в командировку в Омск, важная встреча, переговоры. Она привыкла к его занятости, к тому, что работа часто забирает его раньше, чем успевает закончиться день. Андрей работал в строительной компании, часто ездил по регионам, и Катя уже научилась жить с этим ритмом — собирать ему чемоданы, напоминать про зарядку для телефона, ставить будильник, чтобы успеть проводить. В такси по дороге в центр Москвы Катя улыбалась водителю, который рассказывал пр