Анна Бондюгова(Шавлюга)

Знаете, что самое странное в разводе? Не бумажная волокита, не дележка имущества и даже не этот дурацкий штамп "разведена" в паспорте. Самое странное - это момент, когда ты впервые за долгое время смотришь в зеркало и думаешь: "А ведь я ещё ничего. Я ещё ого-го". За плечами - брак, который тихо и буднично рассыпался, как старый гипсокартон. Без скандалов, без измен, без битья посуды. Просто однажды мы проснулись и поняли, что стали соседями. Хорошими, вежливыми соседями, которые делят холодильник и молча расходятся по разным углам дивана. Я ушла первой. Собрала чемодан, сняла квартиру на окраине и три месяца рыдала по вечерам - не по мужу, а по той девочке, которая когда-то верила, что "навсегда" - это не пустой звук. А потом проснулась. Буквально. Одним февральским утром открыла глаза и подумала: "Ты не старая, не больная, не уродина. Хватит себя хоронить". И скачала приложение для знакомств. Первым написал он. Фарход. Сорок восемь, из Душанбе, живёт в Москве уже восемь лет, работает

Лариса вытирала пыль с полок, когда услышала звонок в дверь. Она знала, что это мама. Тамара Ивановна приходила каждую субботу, как по расписанию, и каждый раз Лариса чувствовала, как внутри всё сжимается от предчувствия новых претензий. – Здравствуй, доченька, – мама вошла в прихожую, оглядываясь по сторонам. – Опять у вас беспорядок. И почему так пахнет? Ты что-то жарила? – Мама, здравствуй. Игорь завтракал, – Лариса приняла пакет с пирожками, который протянула ей Тамара Ивановна. – Завтракал в двенадцать дня? А на работу когда собирается? – У него выходной сегодня. Тамара Ивановна прошла в комнату, где на диване полулежал Игорь с телефоном в руках. – Игорь, здравствуйте, – холодно произнесла она. – О, Тамара Ивановна. Привет, – он даже не поднял головы от экрана. Лариса видела, как мама поджала губы. Они прошли на кухню, и Тамара Ивановна сразу принялась за своё. – Лариса, ну скажи мне, как можно в выходной валяться на диване до обеда? Мужчина должен что-то делать по дому. Посмотри,

Галина Петровна проснулась рано, как всегда. За окном едва забрезжил рассвет, а она уже сидела на краю кровати, нащупывая ногами домашние тапочки. Спина ныла после вчерашней стирки, руки побаливали. Семьдесят три года все-таки, не двадцать. Она тихо прошла в кухню, стараясь не разбудить домашних. Включила чайник, достала из холодильника творог. Любила утренние часы, когда дом еще спал, и она могла побыть в тишине, подумать о своем. Заварила себе крепкий чай, села у окна. Во дворе распускались яблони, май выдался теплый. Полгода назад она переехала жить к сыну Андрею. После того как сломала ногу и месяц пролежала в больнице, жить одной стало страшно. Андрей настаивал, Наташа, его жена, вроде бы не возражала. Продали её двухкомнатную квартиру, деньги отдали молодым на ремонт. У них трехкомнатная, места всем хватало. Сначала все шло хорошо. Галина Петровна помогала по хозяйству, готовила обеды, убиралась. Внук Семён был рад бабушке, она встречала его из школы, помогала с уроками, пекла пи

Андрей сгрёб опавшие листья в кучу, вытер грязные руки о потёртые джинсы. Осень в этом году была ранняя, холодная. Ветер задувал под куртку, хотя она была когда-то тёплой. Теперь на локтях дыры, подкладка вылезла. Он присел на корточки у могильной плиты, провёл рукой по холодному камню. Мама умерла весной. Всего полгода прошло, а кажется, целая жизнь. Он даже на похоронах не был. Сидел тогда в

Анне Петровне исполнилось семьдесят восемь. Возраст этот она носила не как тяжелую, непосильную ношу, а скорее как старое, немного великоватое пальто из драпа — в плечах жмет, подол путается в ногах, неудобно, но до боли привычно. Снимать его было страшно — казалось, без него сразу промерзнешь до костей. Ее дача стояла на самом краю старого садового товарищества «Сосновый бор», там, где заканчивались ровные линии заборов и начинался настоящий, густой, пахнущий хвоей, прелой листвой и сыростью лес. Цивилизация здесь словно спотыкалась, уступая место чему-то древнему и величавому. В этом году лето выдалось особенно жарким, сухим и звонким, но Анна Петровна постоянно зябла. Холод жил не снаружи, а где-то внутри, в хрупких костях. Она куталась в выцветшую, пахнущую нафталином и лавандой шерстяную шаль даже в полдень, когда солнце заливало веранду густым янтарным светом, в котором плавали пылинки. Муж, Николай, умер десять лет назад. Его не стало тихо, во сне, словно он просто решил не про