Марфа Вакарчук

Вика помнила маму плохо. Даже не плохо – неправильно. Помнила, как та наклонялась над ней перед детским садом и быстро застёгивала пуговицы на синей шубке. Пуговицы были тугие, Вика ёрзала, мать торопилась и говорила: – Ну постой ты ровно, Господи… Не зло. Просто торопливо. Помнила, как мама красила губы перед зеркалом в прихожей. Зеркало было узкое, с тёмными пятнами по краям, и мама в нём всегда казалась не домашней, а уже почти ушедшей. Словно стояла в квартире только телом, а сама была где-то дальше – за дверью, за двором, за троллейбусной остановкой, за серым городом, где зимой снег делался чёрным уже к обеду. Помнила мамины сапоги. Высокие, кожаные, с тонкой молнией сбоку. Такие сапоги не ходили на рынок за картошкой. Они стучали по лестнице так, будто лестница была не в их подъезде, а в кино. И ещё Вика помнила красный платок. Мама повязывала его на шею, когда шла на работу. Не всегда. Только по особым дням. Тогда она пахла духами, которые отец потом долго не выносил. Не потому