Светлана Денисова

— Тётенька, можно я у вас в подъезде постою? Погреюсь немножко и уйду. Валентина Петровна обернулась на голос. У самой двери, прижимая к груди потрёпанную спортивную сумку, стояла девушка. Тоненькая, в куртке не по погоде, с посиневшими губами. Начало марта на Урале — это не весна, это самая настоящая зима, только злее, потому что уже обещали тепло, а его всё нет. — А почему именно в нашем подъезде? — спросила Валентина, придерживая тяжёлую дверь. — Мне больше идти некуда, — просто ответила девушка и опустила глаза. Валентина хотела сказать что-то строгое, дежурное, вроде «ходят тут всякие», но слова застряли в горле. Слишком уж честно это прозвучало. Не жалобно, не заученно, а именно честно. Так говорят люди, которым действительно некуда идти. — Ну, грейся, — пожала она плечами и стала подниматься на свой второй этаж, чувствуя спиной чужой взгляд. Дома было тихо. В этой тишине Валентина Петровна жила уже четвёртый год, с тех пор как сын Дмитрий после ссоры хлопнул дверью и уехал на с

Захар добрался до Выселок к вечеру, когда солнце уже скатилось за крыши и только макушки тополей еще светились рыжиной. Ноги, обутые в разбитые кирзачи, гудели от долгой ходьбы по разбитому проселку. Он шел с самого утра от райцентра, где его высадили из попутной полуторки, и каждый шаг отдавался тупой болью в пояснице. Но боль эта была почти приятной — она означала, что он жив и почти дома. Шинель на нем висела мешком, застиранная до белесости, без погон. В вещмешке за спиной лежала краюха черствого хлеба, смена белья и справка о прохождении фильтрации — мятый листок с печатью, который стоил ему трех месяцев проверок и бессонных ночей под конвоем, пока особисты выясняли, не надел ли он немецкий мундир добровольно. Выяснили — нет, не надел. И отпустили на все четыре стороны. Умирать. Но умирать Захар не собирался. Он держался за мысль о доме, как утопающий за соломину. Пять лет он представлял себе эту минуту: скрип калитки, запах нагретой солнцем пыли во дворе, голос жены, детский смех

— Здравствуй, сынок. Какой же ты большой стал. Артём остановился прямо посреди тротуара. Незнакомая женщина в дорогом пальто смотрела на него так, будто знала его всю жизнь. От неё пахло сладкими духами, тяжёлыми, как воздух перед грозой. — Вы меня с кем-то спутали, — сказал он и поправил рюкзак на плече. — Нет, не спутала. — Она улыбнулась, но глаза остались холодными. — Я твоя мама, Артёмушка.