Александра Михайлова

Дорога на Горный Алтай не то чтобы плохая или трудная, она далёкая. Даже для Сибири тысяча километров это расстояние, поэтому по возвращению я сдал на руки любимой щенков, похлебал борща, замахнул сто пятьдесят и рухнул. С утра, так сказать, не умывшись, я сижу на табурете посреди веранды и наблюдаю, как два щенка ягдтерьера, рыча и обещая немедленно убить друг друга,хватают из своих мисок кусочки сырого мяса, первого в своей жизни. Я наблюдал и выбирал. Одинаково упитаны, одного окраса, ну это и понятно, они родные сёстры, это я и вчера видел в вольере у заводчика. Надо определяться. Я тихонько пошевелил большим пальцем ноги в шлёпанце. Сука справа, мгновенно бросилась на ногу и воткнула свои тоненькие, как гвоздики, зубки мне в ногу. Зубки без видимых усилий прошли через тапочек и половину пальца. - Оу, о-о-о-о, стоп, стоп, фу-фу-фу. А-а-а-а-а-а. Вот этого. Вика, забирай его. А того Ваське. Супружница моя немало удивилась, тщетно пытаясь разъединить тапочек и щенка. - Как этого, он ж

Ах, эти огненные глаза джигита! Разве могла она устоять! Великой княжне было двадцать, ее избраннику - двадцать два. Пылкий эриванец Дмитрий Шах-Багов стал последней любовью Ольги Николаевны, старшей дочери императора. На работу в госпиталь старшие сестры Романовы бежали как на праздник. Необыкновенное чувство - приносить пользу людям! Они влетали в палату - и измученные лица офицеров преображались. Раненым становилось легче от одного взгляда на нежные девичьи лица. Сколько заботы и сострадания было в этих ясных глазах, как старались девочки помочь пациентам - душевным разговором, вовремя взбитой подушкой, милыми пустяками вроде собственноручных вышитых платков. На операциях великие княжны держались спокойно, четко исполняли указания врачей. «Иногда, по вечерам, все собирались к роялю, стоявшему в передней комнате, играли и пели, - вспоминал пациент царского госпиталя, генерал-майор Иван Тимофеевич Беляев. - Княжнам больше всего нравилось: «Это девушки все обожают, от принцесс до крест

Лето в самом разгаре! Жара, косогоры, заросшие сочной травой, малинники, пахнущие так, что голова кружится, и та самая речка, до которой нужно продраться через густые заросли. Красота? Безусловно. Но сегодня для многих из нас этот поход превращается в настоящую военную операцию. Вы заметили, как изменился наш «лесной этикет»? Прежде чем выйти за калитку, мы обливаемся репеллентами с ног до головы, заправляем штаны в носки (выглядит нелепо, зато надежно) и каждые пятнадцать минут осматриваем друг друга, как обезьянки в зоопарке. А вернувшись домой, устраиваем тотальный досмотр с лупой. А теперь вспомните рассказы наших бабушек и дедушек. Или своё собственное детство, если оно пришлось на 60-е или 70-е. Мы же из леса не вылезали! Носились в одних шортах и сандалиях на босу ногу по самой густой траве, прятались в папоротниках, валялись на опушках. И слово «клещ» было чем-то из разряда экзотики, вроде крокодила в Амазонке. Ну, слышали, что где-то они есть, но чтобы бояться? Да никогда в жи

Март 1944 года. Освобожденный концлагерь Озаричи. Среди погибших и едва живых людей стоит маленькая, пятилетняя девочка. На голове вместо платка — обмотанная мужская рубаха, снятая с замерзшего тела. Ее лицо — маска из грязи и страданий. Но в ее глазах — недетская мудрость и леденящий душу взгляд, в котором отразился весь ужас войны. Это Вера Курьян. В этот момент советский фотокорреспондент наводит на нее объектив, не зная, что этот снимок станет бессмертным символом трагедии и несгибаемой воли к жизни. Ее детство оборвалось в два года. Счастливая жизнь в белорусской деревне Подветка рухнула с приходом немцев. Фашисты начали свой террор: жгли дома, расстреливали людей. Во время одной из облав произошло чудо. «Мама лежала на земле, прикрыв нас собой, — вспоминала Вера Сергеевна. — Сосед подумал: «Убили!» Вдруг видит: я выползла. Уставилась на немца и, что с ребенка возьмешь, заулыбалась. Немец посмотрел пристально, опустил автомат и... заиграл на губной гармошке». Эта детская улыбка, в