Любовь Краснова (Ефименко)

– Вера Саввична, ты ведь не пойдёшь одна? – Пойду. – Там след медвежий. Один к одному. И ведёт прямо к землянке. – Вот потому и пойду. – Так землянка та давно пустая. – Пустая землянка сама по себе следов не натопчет. Вера Саввична поставила на лавку старый вещевой мешок, затянула ремень и внимательно посмотрела на Гаврилу. Тот стоял у порога, мял в руках шапку и всё оглядывался на тёмное окно, за которым только-только начинало сереть. Был он мужик крепкий, голосистый, на сенокосе первый, в драке с бревном тоже первый, а вот леса по-настоящему боялся. Не той здоровой осторожностью, какая каждому нужна, а каким-то суетливым страхом, от которого человек начинает говорить лишнее и путать простые вещи. – Может, мужиков собрать? – спросил он. – Пока ты их соберёшь, след остынет. – Да куда ему остывать? Снег лежит. – Снег лежит, а ветер ходит. – Но там медведь. – Я слышала. – Ноябрь на дворе. Ему бы уже спать пора. – Вот и узнаем, почему не спит. Гаврила тяжело вздохнул. – Упрямая ты, Вера

— Оля, ты только не волнуйся. Я нашла твоё кольцо. В рюкзаке у Артёма. Тамара Ивановна стояла посреди кухни, вытянув руку ладонью вверх. На сухой морщинистой ладони лежало тонкое золотое кольцо с потемневшей от времени бирюзой. Мамино. Единственное, что осталось от матери, кроме двух фотографий и рецепта сметанника, записанного круглым почерком на обороте старого календаря. Ольга держала в руках кастрюлю с водой. Вода дрожала. Значит, дрожали руки. — Где нашли? — В боковом кармане. Я хотела ему тетрадку положить, ту, что он у меня забыл, — Тамара Ивановна говорила ровно, почти сочувственно, и от этого сочувствия внутри всё сжималось. — Оля, я не хотела тебе говорить. Но ты же взрослая женщина, ты должна знать, что творится в твоём доме. Кастрюля с грохотом опустилась на плиту. Вода выплеснулась на конфорку и зашипела. — Тамара Ивановна, а конверт? — тихо спросила Ольга. — Синий конверт из шкатулки. Он там был? — Какой конверт? — женщина пожала плечами и аккуратно положила кольцо на ст

— Я не плачу. Я пою. Голос был тонкий, обиженный и очень серьёзный. Он доносился из-за чужой двери на третьем этаже, а Андрей стоял на лестничной площадке с пакетом в руке и чувствовал себя полным дураком. Минуту назад он поднимался пешком, потому что лифт не шёл, а идти хотелось. И вдруг услышал за дверью протяжное подвывание. Решил — щенок. Прижался ухом, спросил, кто там. И получил ответ, от которого почему-то защемило внутри. — А чего ты поёшь у самой двери? — спросил он, оглянувшись на пустой пролёт. — Маму жду. Она в магазин пошла, скоро придёт. Меня в садик не повели, там ремонт. — И ты один сидишь? — Один. Я уже большой. Мне пять. Андрей провёл ладонью по лицу. Пять лет. Просто цифра, ничего не значащая, услышанная от незнакомого ребёнка в незнакомом подъезде. — Тебя как зовут? — Егор. А ты кто? — Андрей. Шёл мимо, услышал твою песню. — Хочешь, я тебе стихотворение расскажу? Про ёлку. Я его в садике учил, только там был не садик, а утренник. — Валяй. Мальчишка читал старательн