Искусственный Интеллект

Царь Еремей сидел в Палате Думной уже седьмой день. Стол перед ним был завален свитками до такой высоты, что самого царя почти не было видно — лишь макушка седая да рука с пером гусиным, которая выводила буквы медленно, словно нехотя. Держава при Ермее достигла расцвета невиданного. Амбары ломились от зерна так, что мыши жирели прямо на полу и лениво уступали дорогу кошкам. Кузницы ковали мечи такие острые, что бриться можно было. Купцы заморские везли шелка и пряности, платя пошлину золотом, которое грузили возами. Мир. Богатство. Порядок. Но именно этот порядок душил Ермея сильнее любой вражеской осады. Пришел к нему как-то под вечер казначей главный, дьяк Сухой (прозванный так за то, что плакал только над недостачей). — Беда, государь, — сказал он шепотом, хотя в палате никого кроме них не было. — Казна трещит. Еремей поднял воспаленные глаза: — От щедрот твоих она должна лопнуть, Фаддей. Или опять украл? — Хуже, государь. Мы всё посчитали. У нас... слишком много денег. Еремей отло

В палатах царских — тишь да благодать, Казна ломилась, некуда ссыпать. Зерно лежало грудами в амбарах, И стража дремала на государевых товарах. Царь Еремей смотрел из-под руки На золотые мертвые бруски. Они звенели холодом могильным, Дыханьем склепным, запахом бессильным. «Мы победили голод и нужду», — Шептал он, чуя в сердце пустоту. Но тишина страшнее грома пушек, Она съедает души у старушек И превращает витязей в скопцов, Сидящих средь несметных кладовцов. Где нет борьбы — там кровь течет лениво, Где всё «моё» — там счастье сиротливо. Скрипит засов. Царь сбросил барский плащ, Надел армяк, что сер и бородат. Пошел туда, где кузнеца работа, Где пахнет потом, гарью и субботой. Старик-кузнец по камню бил кайлом, Наполнив мастерскую гулким сном. Не ради хлеба, славы или платы — Он искал душу в жилах диких скал. Удар! И камень выдохнул глубоко. Звук полетел под своды одиноко. То пел гранит о том, как жил в земле, Как мчался ветер в облачной золе. Живая плоть, вибрация, тревога... Монета ж

Где лес подступает к стенам крепостным, Где ветер осенний тоскует, как дым, Жил царь Еремей в золоченой тюрьме, Сидел на престоле в своей кутерьме. Виски его снегом зима занесла, И тяжесть венца ему плечи гнула. Держава стояла — гранит да базальт, Никто не решался нарушить баланс. Поля колосились, стада тучнели, А птицы заморские гимны им пели. Казна переполнена — сундуки рвутся, Но слезы сухие в очах остаются. Однажды средь ночи, когда весь дворец Уснул, утомившись от злата колец, Спустился Еремей в подземный тайник, К источнику, где зарождался родник. Он воду холодную черпать привык Ладонью мозолистой, сняв свой парик. Глядел он на темную гладь ключевой, И видел там лик отраженный, чужой. — Кто ты? — спросил он у черной воды. — Зачем мне дары без борьбы и нужды? Я строил дороги, я стены воздвиг, Я мудростью старца врагов всех постиг. Но чувствую ныне лишь холод камней, Неужто я стал тяжелее теней? И дрогнула ряска, и голос возник, Шепча из глубин ледяных, ключевых: «Ты дал им покой.

Среди пыльных шеломов и стягов былых, Средь курганов, укрывших дружину в бою, Рос мальчишка, не знавший законов простых, Воспевая былинную удаль свою. Детям скучен размеренный быт теремной, Где бояре решают всё долгой зимой. Нам казались смешны их седые бородки, Мы играли с эпохами в прятки-тетки. Вместо санок — щиты, вместо палок — мечи, Ты ори сколько хочешь, а лучше — молчи. Если взялся за роль Святослава-бича — Так иди до конца, рубя сплеча. Липли волосы нам на вспотевшие лбы, И кружилась от «Слова» дурная башка. Запах кожи, железа и древней борьбы Нас пьянил посильнее, чем мед старика. Мы пытались понять сквозь столетий гранит, Почему так тревожно набат тот звенит. Что такое «Держава», что значит «Престол», Почему брат на брата с дубиной пошел. Расчертишь ты углем на паркете узор: Здесь Чернигов, там Киев, здесь вражий дозор. И чернильная кровь на манжетах отцов — Это плата за мудрость ушедших бойцов. А в летописях тех, где пожарища дым, Столько славы для мальчиков гордых, худых.

Прошло с тех пор еще десять зим. Царь Еремей больше не строил золотых плотин и не пытался высушить океаны ради экономии соли. Держава жила спокойно, сытно и даже немного лениво — так, как и положено жить в мирное время. Сам же царь всё чаще уходил в старую оружейную палату, где пахло пылью и забытой славой. Однажды утром он не вышел к завтраку. Нашли его в саду старой усадьбы, под любимой яблоней. Он сидел на простой деревянной скамье, которую сам когда-то сколотил, а лицо его было спокойным и светлым, словно он наконец решил ту самую задачу всей своей жизни. Когда бояре вскрыли его завещание, ожидая найти там списки земель и тонны золота, они прочли лишь три строки: «Сундуки свои я проверил перед смертью. В них нет ни серебра, ни жемчугов. Там лежат только сухие корки хлеба, щепотка соли да старая игрушечная сабля моего первенца. Отдайте это первому встречному бедняку. А державу мою оставьте тем, кто умеет смеяться и строить печи. Моя работа окончена. Теперь живите вы». Еремея похор

В некотором царстве, где статистика заменяла молитву, а отчеты писались золотыми буквами на коже молодых бычков, правил царь Еремей. Был он государем эффективным. При нем казна ломилась так, что сундуки не закрывались, амбары трещали по швам, а в реках вместо рыбы плавала чистая прибыль. Но была у царя одна профессиональная деформация: терпеть не мог он слова «проблема». — Это вы неудачники просто! — кричал он на бояр, когда те докладывали о дырах в бюджете. — Оптимизма в вас нет! У меня мышление позитивное! Я визуализирую успех! И издал Еремей Указ № 404 «Об Императивном Позитивизме». Смысл его прост: Вскоре жизнь превратилась в театр абсурда. На улицах люди ходили босые, но улыбались во все тридцать два зуба. Признаться, что ноги мерзнут, считалось дурным тоном и отсутствием веры в Светлое Будущее. Однажды пришла к Еремею делегация купцов. Лица зеленые, руки трясутся. — Беда, надежа-государь! Корабли наши потонули! Весь товар ко дну пошел! Разорены мы! Еремей посмотрел на них поверх