Lyuba Petrova

Первую посылку я помню до сих пор. Денис принёс её домой в пятницу вечером — большая, серая, с коряво написанным адресом. Поставил на стол, сияет: — Мама гостинцы прислала! Открывай скорее! Я открыла. Внутри — сморщенное яблоко, из которого уже торчало что-то серое. Банка консервов с вздутой крышкой — такую я бы выбросила даже не глядя на дату. И старый плед в серых пятнах, от которого пахло подвалом. — Это... — я остановилась. — Мама беспокоится о нас! — Денис уже тянулся к пледу. — Она же так далеко, а всё равно думает. Я смотрела на яблоко. Потом на банку. Потом на плед. — Денис, банка вздутая. Это опасно. — Ну, может, просто немного старенькая. Мама же не знала, наверное. Я убрала банку в мусор. Яблоко тоже. Плед положила в угол — выбросить как-нибудь потом, когда Денис не увидит. Денис расстроился из-за банки. — Ты же не попробовала. — Денис, вздутая крышка — это опасно. — Может, просто давление поднялось при транспортировке. Мама же не со зла. Я смотрела на мужа и думала: он прав

Яблоня сломалась в субботу, в четыре часа дня. Я услышала треск с огорода и подумала сначала: ветер, — но на улице было тихо. Вышла — и увидела: ветка, толстая, которую я два года берегла, лежит на земле. А на остальной части дерева сидит мальчик лет десяти и смотрит на меня невозмутимо. — Слазь, пожалуйста, — сказала я. Он слез. Ушёл куда-то. Никто из взрослых не подошёл. Я стояла над сломанной ветвью и думала о том, что сажала её позапрошлой осенью, что возила специальным сортом из питомника, что накрывала на зиму, что первой её весной она дала такие замечательные цветы — белые, с розоватым — что я фотографировала их утром, пока все спали. И вот она лежит на земле. Я зашла в дом. Закрыла дверь. Постояла в коридоре, прислонившись к стене. За окном — голоса, смех детей, звук посуды в беседке. Всё нормально. Снаружи всё нормально. Потом прошла на кухню и поплакала — тихо, в полотенце, чтобы не слышали. Плакала не от злости. Плакала потому что сломалось дерево, которое я любила. Потому ч

Всё началось в понедельник в половине девятого утра, когда Маргарита вошла в мой кабинет с распечатанным отчётом и положила его перед мной. — Это что? — спросила она. Я посмотрела на отчёт. Это был мой квартальный анализ продаж — тридцать страниц, которые я делала две недели. Хорошая работа, я знала. — Квартальный отчёт, — сказала я. — Это халтура. Переделай. К завтрашнему утру. Она вышла. Я смотрела на отчёт. Потом открыла его и начала читать — искала, где именно халтура. Не нашла. Спросила у коллеги Насти — та пробежала глазами: «Нормально всё, не знаю, что ей не так». Я переделала. На следующее утро принесла — Маргарита взяла, сказала «посмотрю» и больше не вернулась. Мне так и не объяснили, что было не так в первом варианте. Это был первый звоночек. Я тогда списала на плохое настроение. До марта Маргарита была моим начальником семь лет. Властная, резкая, иногда невыносимая в своих стандартах — но профессиональная. Она умела выстраивать отдел: у нас были лучшие показатели в компании

Марина познакомилась с Галиной Дмитриевной на своей же свадьбе — за три месяца до этого Сергей всё откладывал знакомство с матерью, ссылаясь на её занятость, на её характер, на то, что «маму лучше готовить постепенно». Тогда Марина списывала это на обычную мужскую нерешительность. Сейчас, вспоминая тот разговор в загсе, она понимала: Сергей знал что-то, чего не сказал. Галина Дмитриевна оказалась миниатюрной, аккуратной женщиной с идеально уложенными волосами и привычкой поджимать губы перед тем, как что-то сказать. В день свадьбы она поцеловала Марину в щёку, подарила набор столового серебра и произнесла тост о том, что «семья — это когда все терпят друг друга ради общего блага». Гости посмеялись. Марина тоже улыбнулась, не уловив в словах ничего, кроме неуклюжей свекровьей иронии. Первые два года они виделись редко — Галина Дмитриевна жила в своей квартире на другом конце города, наведывалась по праздникам, звонила по воскресеньям с вопросами о здоровье сына и почти никогда — о здоро

— Опять сидишь, петли считаешь? Нитки переводишь? — Валентина Ивановна ставила пакет с передачей на кухонный стол и оглядывала меня с тем выражением, с каким смотрят на человека, занятого очевидной ерундой. — Лучше бы мужу носки заштопала. Настоящая женщина домом занимается, а не спицами звенит. Я не спорила. Опускала взгляд в схему, перекладывала маркер и думала о том, что в этом кардигане на мериносовой шерсти уже одиннадцать дней работы, а осталось ещё столько же, и у меня нет времени на разговоры, которые ничем не кончаются. — Да-да, — говорила я. — Слышу. Валентина Ивановна немного обижалась на это «да-да». Шла пить чай с Серёжей — там разговор шёл другой: про работу, про соседей, про то, что «надо бы съездить к тётке в деревню». Иногда она заходила ещё раз на прощание, стояла в дверях мастерской: — Ладно, работай. Только квартира у тебя всегда в нитках. — Уберу, — говорила я. — Убери, убери. Уходила. Я выдыхала и возвращалась к схеме. Серёжа иногда говорил: «Ты не обращай на мам

Марина открыла дверь и увидела свекровь с большим розовым чемоданом. На чемодане была этикетка «ЛЮДМИЛА» — написана маркером, крупно. Видно, что готовилась. За свекровью стояла золовка Лена — с двумя чемоданами, средним и маленьким, и двумя мальчиками рядом. Один из мальчиков был в плавках поверх шорт. Другой держал надувной матрас — свёрнутый, но всё равно занимавший половину лестничной площадки. Оба смотрели в телефоны. За ними — незнакомая пожилая женщина с клетчатой сумкой на колёсиках и недовольным лицом. — Собирайся, — сказала Людмила Борисовна, переступая порог и ставя розовый чемодан прямо на коврик в прихожей. — Ты сдашь ключи соседке, мы уже вызвали такси. Ты остаёшься, а мы едем на море. Паша сказал, что ключи у соседки слева. Марина смотрела на всю эту картину. Пятеро людей с вещами. В её прихожей. С надувным матрасом. В восемь утра. Она подумала: наверное, это не происходит на самом деле. Наверное, она ещё спит. Она не спала. — Это тётя Рая, моя сестра, — добавила свекровь