Злата Баженова

Люба позвонила в воскресенье вечером. — Ир, я сумку забыла на даче. Там телефон рабочий — завтра он нужен. Ты же раньше меня уедешь, посмотри, пожалуйста. Должна быть в маленькой комнате, на подоконнике. — Хорошо, найду. — Спасибо. Ты моё всё. Ира усмехнулась. — Двадцать лет уже твоё всё. Люба засмеялась. Попрощались. Дача была Ириной — досталась от родителей. Летом сюда приезжали все: муж Костя, дети, подруги. Люба бывала чаще других — любила это место, говорила, что здесь дышится. Ира не возражала. Своя же, Люба. Двадцать лет — с институтского общежития. Маленькая комната — бывшая детская. Узкая кровать, старый стол, подоконник с геранью. Сумка стояла там, где Люба сказала. Ира расстегнула — телефон сверху, сразу видно. Взяла. И тут из сумки выпало что-то на пол. Небольшая тетрадь в мягкой обложке. Коричневая, потрёпанная. Ира подняла. Хотела положить обратно. Тетрадь раскрылась сама — на середине. Она не хотела читать. Просто взгляд упал на страницу. И зацепился за имя. Костя сегодн

В среду утром Людмила разбирала списанный фонд. Работа несрочная, нелюбимая — брать книги одну за другой, проверять карточку, ставить штамп «списано», складывать в коробки. Книги уходили в макулатуру или в пункты буккроссинга, это называлось красиво, но по сути была та же макулатура, только с претензией. Людмила работала в библиотеке двадцать три года. Сначала — читальный зал, потом — отдел комплектования, сейчас — заведующая. Тихая работа, тихая жизнь. Дочь взрослая, живёт в Питере. Муж умер шесть лет назад, не старый ещё — пятьдесят три года, инфаркт. С тех пор Людмила жила одна с кошкой Фросей и привыкла к этому так, что уже почти не замечала. Томик Ахматовой попался в середине второй коробки. Небольшой, в синей обложке, издание восемьдесят восьмого года. Таких в фонде было несколько — потрёпанные, с пожелтевшими страницами. Людмила открыла машинально, чтобы проверить инвентарный номер. На форзаце было написано от руки. Мужской почерк, синяя ручка: «Люда. Это тебе. Просто так». И да

В первый раз мальчишка постучал в среду. Николай Иванович как раз грел суп — тот самый, который сварил в воскресенье и теперь доедал по тарелке в день, потому что готовить каждый день не видел смысла. Стук был негромким, но настойчивым — три удара, пауза, ещё три. Он открыл. На пороге стоял пацан лет десяти: вихрастый, в куртке с оторванной пуговицей, с рюкзаком, съехавшим на один бок. — Чего? — Здравствуйте. Вы умеете решать задачи по математике? — Что? — Задачи. По математике. У меня не получается. Николай Иванович смотрел на него секунду. Потом сказал: — Иди к учительнице. — Она не объясняет. Говорит — думай сам. — Вот и думай. Закрыл дверь. Суп уже не грелся — выкипел. День был испорчен. Во второй раз мальчишка пришёл в пятницу. — Я из четырнадцатой квартиры. Тимофей. Тима. — Я не просил представляться. — Я просто думал, вы не знаете, кто я. — Мне всё равно, кто ты. — Понятно. — Тима помолчал. — А можно я зайду? Там задача с дробями. — Нельзя. Я не твой дед, малой. Отстань. Захлопн

Марина мыла посуду, когда Мишка в третий раз упал с табуретки. Не упал — сполз, как всегда, с обиженным криком, будто именно табуретка была виновата. Марина закрыла кран, подняла его, поставила обратно, сказала «не лезь», вернулась к раковине. Из комнаты донёсся голос Артёма: «Ма, я не понимаю эту задачу». Она ответила: «Сейчас», — зная, что «сейчас» растянется ещё на сорок минут. За окном было уже темно. Она вышла с работы в четыре, заехала в магазин, забрала Мишку из садика, Артёма — из продлёнки. Было половина восьмого. Антон вошёл в кухню и поставил чайник. — Марин. Мне нужно тебе кое-что сказать. — Подожди секунду. — Нет, сейчас. Я уволюсь. — Он говорил спокойно, без предисловий. — Теперь ты будешь зарабатывать, а я займусь детьми и домом. Я уже решил. Марина держала тарелку в руках. Мишка снова сполз с табуретки. Она его не подняла. Антон был инженером — хорошим, с репутацией, с нормальной зарплатой. Они прожили вместе двенадцать лет, из них десять в браке. Марина преподавала рус

Я узнала об этом от соседки. Не от мужа. Не от золовки. От Людмилы Семёновны с третьего этажа, которая позвонила мне в обед и сказала: — Ирочка, ты знаешь, что Галина Петровна в больнице? Я не знала. — Скорую вызвали позавчера, — сказала Людмила Семёновна. — Сердце. Я думала, Дима вам сообщил. Дима был в Новосибирске. Улетел в понедельник, вернётся в пятницу. Я позвонила ему сразу — он взял трубку после третьего гудка. — Дим. Галина Петровна в больнице. Пауза. — Я знаю, — сказал он. — Ты знаешь? — Она сама позвонила. Сказала — ничего страшного, держат для наблюдения. Просила не приезжать раньше времени, не срывать командировку. Я сидела на кухне и смотрела в стол. — Ты мне не сказал. — Ир, она попросила не поднимать панику. Говорит — само пройдёт. Врачи наблюдают. Всё под контролем. — Она одна там? — Ну... Лена далеко, ты знаешь. Я вернусь в пятницу, сразу к ней. — Сегодня вторник, Дима. Он помолчал. — Ир. Она сама сказала — не надо. Я положила трубку. Посидела ещё минуту. Потом встала

Я звонила Антону каждое воскресенье. В десять утра. Пока он ещё дома, пока дети не разбежались по своим делам, пока есть хоть несколько минут до того, как воскресенье превратится в продолжение субботы или начало понедельника. Он отвечал почти всегда. — Мам, привет. Как ты? — Нормально, сынок. Как вы? И дальше — он. Работа, Маринка, дети, машина, ремонт в коридоре, который начали и не доделали. Я слушала. Иногда задавала вопросы. Иногда просто говорила «ну и хорошо» и «ну и правильно». Про себя говорила мало. Не потому что нечего. Просто знала — он слушает вполуха. Отвечает, пока одновременно смотрит в телефон или помешивает кофе. Это чувствовалось по голосу — такое лёгкое, необидное рассеивание внимания. Он не замечал. Я не обижалась. Просто знала. Антону сорок два года. Он хороший человек. Я говорю это без оговорок — он правда хороший. Работает, семью содержит, детей любит. На праздники приезжает. На день рождения — всегда, без напоминаний. Привозит цветы, я говорю «ну зачем», он гово