Natasha Vasilevna

– Мама, ты им что назвала? Какие цифры ты им продиктовала? Она сидела на кухне, комкала в руках кухонное полотенце и не поднимала на меня глаз. На столе остывал чай, к которому никто не притронулся. – Они же из Ростелекома звонили, Танечка. Сказали, договор на телефон истёк, отключат совсем. А как я без телефона. Мне же семьдесят четыре. Вежливый такой мужчина, всё по полочкам объяснил. Я закрыла глаза. Полчаса назад позвонила соседка мамы, тётя Зина, и сказала, что видела, как мама в тапочках бежала к банкомату у магазина. Я примчалась через весь город. – И ты пошла к банкомату. И что там делала? – Он говорил, что надо перевести деньги на защищённый счёт. Временно. А потом всё вернут. Я и перевела. – Сколько. Мама наконец подняла глаза, и в них стоял такой детский испуг, что у меня перехватило горло. – Сто восемьдесят тысяч. Все, что на книжке были. На похороны копила. Я села. Ноги не держали. *** Полиция развела руками, как я и ждала. Заявление приняли, но по глазам молодого лейтенан

– Ваши дети орут целыми днями, я уже устал! Ещё раз услышу этот вой после обеда – напишу в опеку. Пусть проверят, в каких условиях вы их держите. Соседа звали Геннадий Павлович, и стоял он на нашей лестничной клетке, загородив собой дверь, будто имел на это право. За его спиной маячила жена, отводила глаза в сторону, теребила пуговицу на кофте. Я держала на руках младшую, Соню, ей два года. Старший, Тёма, пятилетний, выглядывал из-за моей ноги и молчал. Он всегда затихал, когда взрослые повышали голос. – Геннадий Павлович, детям два и пять лет. Они играют днём. Не ночью, не в тихий час – днём, когда положено. – Мне плевать, когда положено. У меня после смены голова раскалывается, а тут топот, визг, мячик этот стучит по полу. Я работаю сутками, между прочим. А вы дома сидите, ничего не делаете, только рожаете. Вот это «только рожаете» повисло в воздухе. Жена его дёрнула за рукав, что-то шепнула. Он отмахнулся. – Я предупредил. По-хорошему предупредил. Дальше будут органы разбираться. Дв

Торопов стоял, уперев руки в бока, и смотрел сверху вниз на Веру Андреевну. Она только вышла из своего старенького «Соляриса», даже дверь закрыть не успела. Машина была припаркована на обочине, мимо пролетали редкие автомобили, свет фар выхватывал из темноты мокрый асфальт и форменную куртку инспектора. – Вы ошибаетесь, – голос прозвучал тихо. – Я не пью. Вообще. У меня родительское собрание было, в школе. Еду домой. Торопов хмыкнул и покосился на стажёра Димку, который мялся у патрульной машины. Димка отвёл глаза. – Все так говорят, – инспектор достал из кармана алкотестер. Старый, потёртый, с треснутым корпусом. – Давай, дуй. И без фокусов. Вера послушно взяла мундштук. Выдохнула. Прибор пискнул. Торопов поднёс его к свету фар, вгляделся в экран и довольно кивнул: – Ну вот, пятьдесят сотых промилле. Понятые не нужны, камера на патрульной всё пишет. Сейчас протокол составим. – Как пятьдесят? – она отшатнулась. – Я же говорю, не пила. Дайте мне свой прибор, ваш, наверное, сломан.