Svetlana Orlova

Я не собиралась подслушивать. Просто шла на кухню за водой — было уже почти полночь, в доме тихо, и я думала, что все давно спят. Но свет на кухне горел. И голос свекрови был хорошо слышен ещё из коридора. — Лёш, ну ты сам посмотри на неё. Она же серая мышь. Без амбиций, без образования нормального. Что ты в ней нашёл — я до сих пор не понимаю. Я замерла у стены. Ноги не двигались. — Мам, хватит, — сказал муж. Не зло. Устало. — Я не хочу «хватит». Я хочу, чтобы ты подумал о своей жизни. У тебя же карьера, перспективы. А она тебя тормозит. Ты разве не видишь? Лёша молчал. Долго. Я считала секунды. — Она хорошая, — сказал он наконец. — «Хорошая»! — Нина Ивановна засмеялась, и в этом смехе не было ничего весёлого. — Лёша, «хорошая» — это про соседскую кошку. Ты молодой мужик, тебе сорок лет только в следующем году. Пока не поздно — подумай. Я так и стояла в коридоре. В одних носках, со стаканом в руке, который почему-то не выронила. Нас с Лёшей свело шесть лет назад — познакомились через

Сантехник пришёл в час дня, как договаривались. Хороший мастер, рекомендованный, быстрый — починил кран на кухне за сорок минут, заменил прокладку в ванной, посмотрел батарею, о которой Нина упоминала вскользь. — Две тысячи двести, — сказал он, снимая перчатки. — Наличными, да? — переспросила она. — Вы говорили, только наличными. — Ну да, я так и сказал. Нина пошла в прихожую. Открыла ящик комода, где обычно лежал кошелёк. Кошелёк был там, она его взяла, открыла. Двести рублей. Старая квитанция. Скидочная карта кофейни. Она посмотрела на двести рублей. Потом закрыла кошелёк. — Секунду, — сказала она в сторону кухни. — Я сейчас. Телефон. Приложение банка. Карта, которую ей выдал Стас три года назад — совместная, на его счёт, с её именем. Остаток — четыре тысячи триста. Достаточно. Но она ткнула в «снять наличные» — и увидела: дневной лимит исчерпан. Она купила утром творог, хлеб и что-то ещё по мелочи. Выходит, тысяча рублей, которую Стас установил как дневной лимит на «бытовые расходы»

За столом было восемь человек, и Катя считала минуты. Не в прямом смысле — просто замечала, сколько раз за обед прозвучало имя «Оленька». Четыре раза за суп. Дважды за салат. Один раз, пока резали торт. — Оленька мне на прошлой неделе звонила, справлялась, — говорила Тамара Ивановна, накладывая себе ещё картошки. — Такая внимательная девочка. — Хорошо, — сказал Максим, не поднимая глаз от тарелки. — Я к тому, что позвонить несложно. Просто спросить, как человек себя чувствует. Катя подняла хлеб с тарелки. Положила обратно. Оля сидела напротив — жена Виталия, деверя. Русые волосы, спокойное лицо, серая кофта. Смотрела куда-то мимо Тамары Ивановны. — Я звонила в четверг, — сказала Катя. — В четверг я была у врача. — Я оставила сообщение. — Сообщение — это не то, что позвонить. Катя промолчала. Максим переложил вилку с места на место. Тамара Ивановна повернулась к Виталию. — Как у вас с ремонтом? — Заканчиваем. — Оленька говорила, вы обои сами клеили? — Вместе клеили, — сказала Оля. — Вот

Врач задал вопрос Сергею. Обычный вопрос, не сложный — по поводу плановой операции, которую предложили Рите. Ничего срочного, ничего опасного: небольшое вмешательство, решать надо было в течение месяца. Евгений Николаевич спрашивал скорее для порядка, смотрел на обоих: «Вы с супругом как решаете?» Сергей слегка повернул голову к Рите. — Рит, ты же разбираешься. Реши сама. Врач чуть выждал. Рита кивнула ему — да, мы подумаем, я вам перезвоню. Евгений Николаевич записал что-то в карту, попрощался. В коридоре Сергей спросил: — Ну что, будешь делать? — Наверное, — сказала Рита. — Это же несложно, правда? Тебе объяснили нормально? — Объяснили. — Ну и хорошо. — Он взял её под руку. — Ты сама договорись с датой, я не знаю, как у тебя с работой. Они вышли на улицу. Апрельское утро, прохладное, с запахом мокрого асфальта. Рита шла рядом с мужем и думала, что он сказал это совершенно искренне. Без задней мысли, без равнодушия. Просто — «ты разбираешься», и это было правдой. Она разбиралась. Она

Нотариус читал ровно, без интонации. Так и должно быть, Вера это понимала. Не место здесь интонациям, не место сочувствию или осуждению — просто слова, которые теперь имеют юридическую силу. Квартира. Адрес. Площадь. Единственная наследница — дочь, Вера Михайловна Сазонова. Павел сидел рядом, плечо к плечу. Она слышала, как изменилось его дыхание — не сразу, примерно на середине текста. Стало медленнее. Тяжелее. Нотариус закончил. Сложил бумаги. Спросил, есть ли вопросы. — Есть, — сказал Павел. Голос был ровный. Павел умел это — держать голос ровным, когда внутри всё иначе. Вера знала его сорок восемь лет и умела слышать разницу. — Вы уверены, что это актуальный документ? Что не было более позднего? — Это последнее завещание Антонины Васильевны, составленное три года назад. Более поздних нет. Павел кивнул. Взял со стола папку с копиями, которую ему отдали, и захлопнул её — аккуратно, без хлопка, но Вера ощутила это движение как удар. — Это нечестно, — сказал он тихо, почти себе. — Она

Сантехник пришёл в час дня, как договаривались. Хороший мастер, рекомендованный, быстрый — починил кран на кухне за сорок минут, заменил прокладку в ванной, посмотрел батарею, о которой Нина упоминала вскользь. — Две тысячи двести, — сказал он, снимая перчатки. — Наличными, да? — переспросила она. — Вы говорили, только наличными. — Ну да, я так и сказал. Нина пошла в прихожую. Открыла ящик комода, где обычно лежал кошелёк. Кошелёк был там, она его взяла, открыла. Двести рублей. Старая квитанция. Скидочная карта кофейни. Она посмотрела на двести рублей. Потом закрыла кошелёк. — Секунду, — сказала она в сторону кухни. — Я сейчас. Телефон. Приложение банка. Карта, которую ей выдал Стас три года назад — совместная, на его счёт, с её именем. Остаток — четыре тысячи триста. Достаточно. Но она ткнула в «снять наличные» — и увидела: дневной лимит исчерпан. Она купила утром творог, хлеб и что-то ещё по мелочи. Выходит, тысяча рублей, которую Стас установил как дневной лимит на «бытовые расходы»