Уютный уголок | "Рассказы"

Стекло лежало на верстаке ровно, как замёрзшая вода, и Леонид примерялся к нему сверху, чуть склонив голову набок. — Погоди, Галь, не трогай! — не оборачиваясь, бросил он жене, которая тянулась к линейке. — Собьёшь мне линию, потом хоть выкидывай. — Да я пыль стереть, — отозвалась Галина от двери мастерской. — Пылишь тут, дышать нечем. — Пыль подождёт. А заказчица не подождёт, ей парник до майских застеклить. Он взял стеклорез — старый, тяжёлый, с потемневшей деревянной колодкой, отшлифованной до блеска чужими и своими ладонями. Отцовский. Алмаз на кончике был крохотный, с маковое зерно, но резал так, что новые ролики рядом не стояли. Леонид приставил головку к самому краю, набрал воздуху, будто перед прыжком в холодную реку, и повёл. Тихий, ровный треск пошёл за алмазом — не скрип, не визг, а именно треск, тонкий, как рвущаяся нитка. Линия легла от края до края, без единого дрожащего места. Леонид отложил стеклорез, подсунул под надрез спичечный коробок, придавил ладонями с двух сторо

Уля заметила это на второй перемене. Все ребята доставали из портфелей завтраки — кто бутерброд, кто яблоко, кто пирожок в промасленной бумажке, — а новенький, Кирюха, сидел за последней партой и не доставал ничего. Он делал вид, что читает, а сам поглядывал на чужие бутерброды так, как голодная собачонка глядит на кость: быстро, украдкой, чтоб не заметили. Потом встал, пошёл к крану в углу класса и напился воды. Долго пил, чтоб в животе не так пусто было. Уля это сразу поняла — что не так пусто. У них в прошлом году, когда мамку сократили, тоже бывало, что на завтрак одна вода. Такое не забывается. В том году отец её уехал на заработки да и сгинул на полгода без денег, а мамку на почте сократили. Сидели они с бабушкой и мамой на картошке да на том, что с огорода. Уля тогда в школу тоже носила один хлеб, посыпанный сахаром, и делала вид, что так и надо, что она сладкое любит. А сама смотрела на чужие бутерброды с колбасой. Стыдно было — не сказать как, аж уши горели, и она пряталась с

На нижний склад Аля вышла ещё в сентябре, сразу после первого школьного звонка, — и за полтора месяца успела понять главное: контора живёт бумагой, гараж — железом, а склад живёт кубатурой, и кубатура не прощает. В бухгалтерию её не взяли, хоть место и было. Начальница поджала губы и глядела в стол: понимаешь, Алевтина, у нас материальная ответственность, а у тебя… обстоятельства. Какие такие обстоятельства у неё были, начальница не уточнила, но обе всё поняли. А через день у колодца Алю остановил Демид — бригадир с нижнего склада, — постоял, поглядел на её вёдра и спросил без предисловий: — Считать умеешь? — Умею. — Врать умеешь? — Не обучена. — Годишься, — заключил Демид. — Мне учётчица нужна. Моя в район уехала, за военным своим. Работа грязная, сапоги свои, спецовку выпишу. Кубов не боишься? — Я, Демид Ермолаевич, теперь ничего не боюсь, — честно призналась Аля. — Отбоялась своё. — Это ты зря. — Он поднял её вёдра, будто так и надо, и понёс к дому. — Кто не боится, тот под хлысты и

Гринька знал про старшего брата всё — или думал, что знал. Что Захар умеет свистнуть так, что за три двора собаки отзовутся. Что гвоздь заколачивает с двух ударов, а раньше умел с одного, до того как рука уставать стала. Что от него всегда тянет тем горьким, взрослым запахом железа и машинного масла, каким пахнет от мужиков в гараже, где Захар теперь работал помощником. И ещё Гринька знал, что брат когда-то умел рисовать так, что учительница в школе ахала и звала завуча смотреть. Только этого «когда-то» он почти уже не помнил — так, край, как сон под утро. А теперь Захар не рисовал. Приходил вечером, ел, что мать оставила под полотенцем, и заваливался спать, не разуваясь толком. И Гринька думал, что так и надо. Что взрослые просто перестают. *** Всё началось с мяча. Мяч был старый, лысый, но упругий ещё, и Гринька в тот день от нечего делать пинал его в стенку сарая, пока не залепил в окно кухни. Стекло выдержало — а вот сам мяч отскочил в комнату брата и закатился под кровать, к самой

— Ба, ну кто так делает?! Люди хлеб выбрасывают, а ты сухари сушишь, как в войну! Ростик стоял в дверях кухни и тыкал пальцем в противень. На противне ровными рядами подсыхали корочки — Прасковья резала на них вчерашний батон, который никто не доел. — А чего добру пропадать, — не оборачиваясь, ответила она. — Батон-то хороший. Полежит, зачерствеет — самое сухарям время. — Да это же нищебродство! — внук закатил глаза так, что видны стали одни белки. — У Тёмки бабка на курорт ездит, а моя сухарями шуршит. Стыдоба. Милана, сидевшая за столом с телефоном, прыснула. Бабка повернулась, вытерла руки полотенцем и посмотрела на обоих спокойно, без обиды. — Курорт, говоришь. Ну ездит и ездит, дай ей бог здоровья. А сухарь — он не курорт, он голову на плечах держит. Захочешь — потом спасибо скажешь. — Ага, конечно, — фыркнул Ростик. — Спасибо за сухари. Обхохочешься. Он ушёл, хлопнув дверью так, что в буфете звякнули чашки. Внучка поглядела вслед брату, потом на бабку, пожала плечами и снова уткн

Иголка в третий раз выскочила из пальцев и закатилась под табурет. Семён сел на корточки, пошарил по холодному полу ладонью — и достал не иголку, а хлебную крошку да пуговицу от Дашуткиной кофты, которую всё собирался пришить с осени. Иголку он в конце концов нашёл, воткнул в подушечку и посмотрел на белую тряпку, разложенную на столе, как на врага. — Ну и с какого краю к тебе подступиться? — спросил он у тряпки. Тряпка молчала. Марля лежала мятая, в две руки шириной, и совершенно не походила на то, во что её надо было превратить. А превратить надо было в платье. В платье снежинки. К среде. К утреннику во втором «Б». Он знал только, что Рита это умела. Жена умела всё: и косички дочке заплести так, что не расплетались до вечера, и оладьи испечь, и такое вот платье соорудить хоть из простыни, хоть из старой занавески. Рита ушла в прошлом феврале. Болезнь съела её быстро, за полгода, и вот уже год, как в доме двое — он да Дашутка, восьми лет, второклассница, — и оба не знают, за что в это

Начала рассказа Здесь... — На дрова изба продадена, гражданочка. На дро-ва! — Ираида Гурьевна произнесла это по складам, как маленькой. — А ты мне тут что устраиваешь? Жить она там будет. С детьми! Поссовет помещался в половине бывшей избы-читальни: печка-голландка, два шкафа с папками, на подоконнике фикус в кадке из-под селёдки. Ираида Гурьевна сидела за столом под репродуктором и держала Алино заявление на отлёте, двумя пальцами, как мокрое. — А какая совету разница, — спросила Аля, — что я с теми дровами делать стану? Хоть печку топить, хоть самой в них жить. — Разница та, что изба списанная! Под снос! Я тебе её продам, а ты там угоришь с ребятами, с меня же и спросят: куда смотрела власть? — А власть пусть смотрит, как я печь перекладу. И трубу. Приходите первого ноября и смотрите хоть всем советом. — Аля положила на стол сберкнижку. — Двести сорок, вы сами цену называли. Берите, Ираида Гурьевна, и пишите бумагу. А то ведь я и в район съезжу спросить, почему совет вдове с двумя де

Серафима стояла у чужой плиты и не могла найти спички. Кухня была вся стеклянная, гладкая, с кнопками вместо конфорок, и хлеб тут пекли неизвестно где — в магазине, наверное. Она провела ладонью по холодному боку духовки, поискала ручку. Ручки не было. Была панель, а на ней значки, в которых она понимала не больше, чем в китайской грамоте. — Мам, ну ты что там колдуешь? — Олег заглянул на кухню, не отрываясь от телефона. — Не трогай ничего, а то опять свет выбьет. — Я хлеба хотела поставить. Своего. — Мам. — Он вздохнул так, как вздыхают на работе, когда подчинённый несёт чушь. — У нас пекарня за углом. Там всё есть. Зачем эта возня, мука, грязь по всей кухне? — Это не грязь, сынок. Это опара. — Вот-вот. Опара. — Он поморщился, будто она сказала что-то неприличное. — Кислятина эта твоя в банке весь холодильник провоняла. Регина жаловалась. Серафима посмотрела на банку. Банка стояла на верхней полке, отодвинутая за коробки с соком, накрытая марлечкой. Литровая, мутная, с пузырьками по с

Всю свою долгую жизнь Пелагея хранила половину старой фотокарточки. Не целую, а ровно надорванный с одного края квадратик, где женщина в тёмном платке была срезана ровно посерёдке, так что видна была только её правая рука, лежащая на коленях, да краешек лица: висок, ухо, начало улыбки. Кто эта женщина, она знала точно. Мать. А вот второй части — с левым плечом, со вторым глазом, со всем остальным лицом — у неё не было никогда, сколько она себя помнила. И оттого мать в памяти так и осталась на всю жизнь недорисованной, вполовину. *** — Баба, а чего ты её в книжке держишь? Порвёт же! Внучка Настя, семи лет, крутилась у комода и вытащила из старого молитвенника ту самую карточку. Держала двумя пальцами, на просвет, к окну. — Положи, где взяла, — сказала бабка, но не строго. — И руки-то помой сперва, за конфеты бралась. — А почему она такая — обрезанная? Её мышка отгрызла? — Не мышка, Настюша. Сама так вышла. — Как сама? Карточки сами не рвутся! Она отложила спицы, взяла у внучки квадратик

Вёсла легли в воду ровно, без всплеска, как и положено, когда гребёшь на этой реке не первый десяток лет. Туман ещё держался у берега, цеплялся за камыши, а над серединой уже расходился, и Лука вёл «Чайку» на знакомое место — к затопленным корягам за поворотом, где щука любит стоять по холодку. — Правь левее, левее держи, — проворчал с кормы Аркадий, хотя правил Лука и без него сорок лет исправно. — На корягу насадишь. — Это ты полвека боишься на корягу насадить, — отозвался Лука, не оборачиваясь. — А я её вот этими руками и притопил, когда ты ещё за берег держался. — Держался! — фыркнул Аркадий. — Кто по осени в воду ухнул, я или ты? — Оба ухнули. Тебя же и вытаскивал. На носу «Чайки» краской, давно облупившейся, было выведено имя лодки — сам Лука и выводил, ещё когда лодка была новая, а они с Аркадием — молодые дурни лет по тридцать. Теперь краска сошла, борта рассохлись и не раз конопатились, но лодка держалась. Как и они. Термос стоял между ними один, старый, в помятом железном бок