ПРОСТО О ЗДОРОВЬЕ✔

Я забеременела в десятом классе. Отец отказался от меня и выставил за дверь. Спустя двадцать лет, на маминых похоронах, он подошёл ко мне с самодовольной ухмылкой и бросил: — Ну что, ты… Меня зовут Дарья Александровна Ковалёва. Теперь — подполковник Ковалёва, начальник отдела связи в штабе бригады. Нижний Новгород. Двадцать лет службы. Два ордена. Личное дело толщиной в два пальца. Но тогда, в феврале 2003 года, я была просто Даша из школы № 12 на улице Плеханова в Липецке. Семнадцать лет. Отличница. Капитан сборной по лёгкой атлетике. Любительница книг. И девочка, которая влюбилась не в того человека. И это изменило всё. Абсолютно всё. В обе стороны — и в ту, которую я тогда не могла предвидеть, и в ту, которую никто не мог предвидеть. Его звали Эдуард Морозов. Старше меня на три года. Студент второго курса политехнического института, факультет машиностроения. Красивый, уверенный в себе — из тех, кто с детства знает, что нравится людям, и пользуется этим без угрызений совести. Его отец был депутатом городского собрания. И это в нашем Липецке начала нулевых значило примерно то же, что в другом городе — «небожитель». Не бог, но человек, которому не нужно стоять в очередях, и вопросы которого решаются быстро и без лишних слов. Эдуард носил это происхождение как дорогой пиджак — легко, привычно, не задумываясь, что пиджак-то чужой. Он ухаживал за мной три месяца. Цветы после уроков — гвоздики. Всегда гвоздики. В семнадцать это кажется романтикой. В тридцать семь понимаешь: гвоздики — это просто дёшево и доступно круглый год. Прогулки по набережной Воронежского водохранилища в октябре, когда листья уже лежали на воде — жёлтые, спокойные. Разговоры о будущем: как он будет строить карьеру, как я поступлю в институт, как у нас будет хорошая жизнь. Я верила каждому слову. Мне было семнадцать. Я никогда прежде не была влюблена. И мой внутренний компас ещё не умел отличать настоящее от декорации. Это не оправдание. И не объяснение. Это просто факт о семнадцатилетнем человеке, который ещё не научился читать людей так, как их нужно читать. В феврале я узнала, что беременна. Тест я купила в аптеке на проспекте Победы, пряча его под пальто, как будто провизор мог что-то понять по одной покупке. Дома долго смотрела на две полоски — дольше, чем нужно. Потому что мозг медлит принимать то, что меняет всё. Потом сложила тест обратно, убрала в карман и поехала к Эдуарду. Я помню тот разговор в деталях, которые за двадцать лет не стёрлись ни на йоту. Мы сидели на лавочке в сквере у Липецкого театра драмы. Февраль. Холодно. Снег скрипел. Из театра доносилась музыка с репетиции. Я держала пакет с учебниками и не знала, куда деть руки. В итоге положила его на лавочку и сказала ровно: — Без подготовки. Без предисловий. Потому что длинные предисловия только оттягивают то, что всё равно нужно сказать. Он молчал секунд тридцать. Для тридцати секунд это было очень долго. Потом сказал: — Это не ко мне. Встал и ушёл. Я смотрела ему в спину, пока он не скрылся за поворотом на улицу Ленина, и думала о том, что вот — вот как это бывает. Вот что такое декорация. И вот что такое настоящее. И что теперь я знаю разницу. И знание это стоило дорого. И мне с ним жить. Больше он не позвонил ни разу. В институте делал вид, что мы незнакомы. Через месяц встречался с другой. Я пришла домой и сказала отцу. Мой отец, Александр Сергеевич Ковалёв, был человеком определённого типа. В Липецке таких называли «уважаемыми людьми». Это означало: квартира в хорошем районе на улице Неделина, работа начальником смены на Новолипецком металлургическом комбината, связи, репутация. Репутация для него была активом. Осязаемым. Её можно было увеличить. Можно было потерять. Она имела вес, объём и требовала ухода. Он знал, что о нём говорят: «Ковалёв — хороший мужик. Дочка отличница. Всё в порядке». И это «всё в порядке» было частью его жизни. Разговор длился двадцать минут. Точнее, его монолог. Я стояла в прихожей в пальто с портфелем и слушала. Он говорил о позоре. О том, что скажут соседи. О коллегах. О том, что он строил всю жизнь — и что я это разрушила. Он не спросил об Эдуарде. Не спросил, что я собираюсь делать. Не спросил, как я себя чувствую. В конце сказал: — Пока ты в таком положении, тебя здесь нет. Соберись и уходи. Мама стояла у двери в кухню и молчала. Я видела её лицо. Это было не согласие. Это был страх. Беспомощность. Привычка жить рядом с человеком, с которым нельзя спорить. Она прожила с ним двадцать два года и научилась выживать рядом, не живя вместе. Я не осуждаю её. Я её понимаю. Мне потребовались годы, чтобы это понять. Я собрала сумку за час: документы, деньги — восемьсот рублей, два комплекта одежды и книгу «Мастер и Маргарита». Это была единственная вещь, которую я точно не могла оставить. Я вышла. На улице Плеханова было минус один. Снег скрипел так громко, что казалось — весь квартал слышит, как я ухожу. Тётя Вера, мамина сестра из Ельца, открыла дверь, посмотрела на меня, на сумку, на лицо и сказала: — Раздевайся. Суп горячий. Это был лучший ответ из всех возможных. Без вопросов. Без оценок. Просто: «заходи». Я села за стол и ела суп. Мы молчали. И в этом молчании было больше тепла, чем я могла сразу выдержать. Поэтому я заплакала — впервые за всё это время. Тётя Вера не обняла меня. Не сказала ничего утешительного. Просто долила суп. Это было правильно. Я прожила у неё до родов, а потом ещё год. Я родила сына — 8 мая, в 3:40 утра, в Елецком роддоме на улице Советской. Небо уже светало. Я назвала его Денис. Он родился в День Победы, и я решила, что это хороший знак. Может быть, я придумала этот знак сама — от усталости и облегчения. А может быть, знаки всегда так и работают: их придумывают тогда, когда нужна опора. Денис был маленький, здоровый, с тёмными волосами и тем абсолютно серьёзным выражением лица, которое бывает у новорождённых — и которое у него с возрастом не исчезло. Только углубилось, стало осознанным, стало его. Тётя Вера приехала на следующий день, посмотрела на него через стекло и сказала: — Серьёзный. — Да, — согласилась я. Через год после родов я поняла: нужно решение. Не временное — настоящее. Такое, на котором можно строить жизнь. Тётя Вера была добрым человеком. Она приняла нас без условий. Но я не могла жить за её счёт. И не хотела. Жить у кого-то, зависеть, быть принятой из милости — это было для меня физически неудобно. Как чужая одежда. Я листала объявления о работе, считала деньги, смотрела на Дениса и думала: что я могу ему дать, если останусь здесь — в Ельце? Без образования, без профессии, без будущего? Ответ был честный: ничего достойного. И тогда я пришла в военный комиссариат Ельца. С Денисом на руках — оставить его было не с кем. Я сказала дежурному, что хочу поговорить с военкомом. Военком оказался немолодым майором с усталым лицом и внимательными глазами. Из тех людей, которые за годы службы видели всё и перестали делить людей на «ожидаемых» и «неожиданных». Он посмотрел на меня, потом на Дениса, потом снова на меня. — Ты серьёзно? — спросил он. — Абсолютно. — Образование? — Среднее полное. Аттестат отличный. К физической нагрузке готова. — Ребёнок с кем будет? — С тётей. Она согласна. Он смотрел ещё секунду. Не скептически — проверяя, есть ли за моей уверенностью колебание. Колебания не было. — Хорошо, — сказал он и начал заполнять бумаги. Через полгода я передала Дениса тёте Вере. Она плакала и держала его так, будто это она провожает, а не я. Я уехали в Рязань. Рязанское высшее военное командное училище связи. Вступительные испытания: физподготовка, математика, русский язык. Я сдала всё. Я поступила. Четыре года в Рязани сделали меня другим человеком. Не изменили суть — проявили её. Первый год был тяжёлым. Физически. Психологически. Так бывает со всем новым, когда старые опоры исчезли, а новые ещё не появились. Подъём в шесть. Кросс. Занятия. Снова кросс. Тактика связи. Теория шифрования. Картография. Уставы. Работа на технике в любую погоду. В том числе в октябре — под дождём, на полигоне в Дягилево, когда земля чавкает под ногами, а руки мёрзнут на клавиатуре полевой станции. Я не жаловалась. У меня не было ни времени, ни желания пожаловаться. Потому что каждый трудный день приближал меня к тому, что я строила: к профессии, к жизни, к возможности дать что-то своему сыну. Денис жил с тётей Верой в Ельце. Я приезжала, когда отпускали — примерно раз в месяц. Иногда реже. Привозила шоколад и книги. Мы гуляли по набережной Быстрой Сосны, по Красной площади Ельца, по тихим улицам со старыми деревянными домами и белыми церквями. Я разговаривала с ним о простом: о небе, о деревьях, о том, почему собаки добрые и почему некоторые люди — нет. Он слушал серьёзно. Всегда серьёзно. Отвечал коротко, но по делу. Однажды, когда ему было три года, он спросил: — Мама, ты уедешь? — Уеду. Но вернусь. — Точно? — Точно. Он подумал секунду: — Хорошо. И пошёл играть с тёти Вериным котом. Этот разговор я помню наизусть. После выпуска — диплом с отличием, лейтенантские погоны. Я надела их сама. Потому что сама этого добилась. Назначение — войска связи Центрального военного округа. Нижний Новгород. Мы с Денисом переехали вдвоём. Служебная двухкомнатная квартира на улице Бекетова. Четвёртый этаж. Вид на проспект. Соседи — военные. Денису было пять. Он пошёл в детский сад. Быстро подружился — с воспитательницей и несколькими мальчиками, такими же тихими и наблюдательными. В первый день он принёс рисунок: кривой домик и рядом фигурка в форме. — Это ты, — сказал он. Я повесила рисунок на холодильник. Он провисел там семь лет. Потом, когда Денис переезжал в свою квартиру, он снял его и сказал: — Это моё. И был прав. Я росла в звании последовательно. Без скачков. Потому что работала. Старший лейтенант. Капитан. Майор. С каждым званием росла ответственность. И цена ошибки. Я не боялась ответственности. Я её искала. Она давала ощущение, что я на своём месте. Что я есть. С тех пор, как отец сказал: «Тебя здесь нет», это ощущение стало для меня важным. Как противовес. Как доказательство. Нет — есть. Вот моя должность. Вот мои люди. И они знают: если Ковалёва сказала — значит, так и будет. В 28 лет я командовала ротой связи. В 32 — начальник узла связи бригады. В 37 — подполковник, начальник отдела. Среди женщин-офицеров это был не рядовой путь. Однажды командир бригады сказал на аттестации: — Ковалёва, вы делаете то, что нужно, и не делаете того, что не нужно. Это редкость. — Служу России, товарищ генерал, — ответила я. Он кивнул. Этого было достаточно. Денис взрослел рядом с армией, но не внутри неё. Он видел мою жизнь: распорядок, дисциплину, форму на спинке стула, звонки в любое время суток, учения, из-за которых я пропускала его школьные выступления. Он ни разу не упрекнул. Он понял рано то, что некоторые не понимают никогда: у другого человека может быть жизнь, которая важна ему самому — и это не значит, что ты ему не важен. В восемнадцать он поступил в Нижегородский государственный университет на юридический факультет. В двадцать три — диплом с отличием. В двадцать пять — работа в серьёзной юридической компании. И звонки по воскресеньям в 21:00. Это было наше правило с его десяти лет: раз в неделю — созвон. Без повода. Просто потому что мы есть друг у друга. Мужа я встретила в сорок один. Подполковник Сергей Владимирович Орлов. Начальник штаба соседней бригады. Спокойный, умный, с тем особым военным юмором, который не требует слов — достаточно взгляда или паузы. Про Дениса он узнал сразу. Я давно решила: свою историю не прятать. Я рассказала всё — Липецк, февраль, отца, тетю Веру. Он выслушал и сказал: — Даша, всё это сделало тебя тобой. А именно ты мне и нравишься. Я тогда подумала: либо это очень хороший человек, либо очень хороший актёр. Через три года стало ясно — первое. Мы поехали. Точнее, поженились. Тётя Вера плакала на свадьбе. Денис стоял с прямой спиной и блестящими глазами. Звонок от тёти Веры пришёл в среду, в середине рабочего дня. Я вышла с совещания сразу — её номер у меня всегда был в приоритете. — Даша… — сказала она. И по тому, как она произнесла это слово, я всё поняла. — Мама? — спросила я. — Да. Ночью. Сердце. Я стояла в коридоре штаба у окна, смотрела на плац и думала о маме. О её руках — как она держала мою руку в ту ночь и отпустила. О том, что мы всё-таки разговаривали — через тетю Веру. Тайком, но разговаривали. О том, что она каждый год отправляла открытку Денису. Всегда за несколько дней заранее. Без текста. Только подпись: «Бабушка». Каждый год. До последнего. Я попросила три дня. Командир подписал сразу. Сергей сказал: — Я поеду с тобой. Я хотела ответить: «Не нужно». По привычке — справляться самой. Но это было бы неправдой. — Хорошо, — сказал я. Денис приехал отдельно. Мы встретились у тёти Веры. Она постарела. Движения медленные, голос тише. Но держалась — как держатся люди, у которых других вариантов нет. Она обняла меня и тихо сказала: — Он будет. Я поняла. Похороны были в субботу. Серое небо. Мокрый снег. Люди, которых я не видела двадцать лет. Я стояла у могилы в форме. И думала о маме — не о трудном, о хорошем. Как она читала мне вслух. Как пекла пироги. Как умела просто сидеть рядом, когда было плохо. Этого было недостаточно. И этого было много. Два факта, которые не отменяют друг друга. Я заметила его в середине церемонии. Александр Сергеевич Ковалёв. Чуть в стороне. Постаревший. Но с тем же выражением лица — уверенностью человека, который считает, что всё сделал правильно. Мы встретились взглядами. Я не отвела глаз. Он тоже. После церемонии он подошёл. Я ждала этого разговора. Двадцать лет. И всё это время внутри меня постепенно складывались слова. Проверялись. Отсеивались. Оставалось только необходимое. Он остановился напротив. — Ну что, ты продолжение - vk.cc/cYm3VZ

Девушка пришла на юбилей подруги и среди всех гостей увидела пропавшего без вести возлюбленного. Он сделал вид, что не узнал её, а когда она решила напомнить о себе и выяснить что случилось... — Ты ещё долго? — с раздражением поинтересовался Роман. — И отчего вы, женщины, вечно так копошитесь? Ну сколько можно… — Роман, я уже. Помоги мне, пожалуйста, застегнуть платье сзади, и можно выходить, — послышался виноватый голос Вероники. — Естественно, сначала копошимся полдня, а потом несёмся, будто за нами гонятся. И зачем я только согласился? Твоя подруга. Тебе и поздравлять. Какое я имею к этому отношение? — возмущался муж. — Ну, это я просто так выразилась — «выбежим», а на самом деле пойдём не спеша. Мы ведь никуда не опаздываем, — уже выходя в коридор, проговорила Вероника. Она всегда опасалась вызвать недовольство супруга, зная, что мужчины легко ранимы и, обидевшись, способны на непредсказуемые поступки. Это убеждение сохранилось у неё с давних времён, когда первая любовь обернулась полным крушением. И Вероника была уверена, что и в том случившемся была её вина. Десять лет назад она всем сердцем любила Кирилла и не сомневалась во взаимности. Да, так, наверное, и было. Он ценил Веронику, дорожил их союзом, красиво ухаживал и сделал предложение с цветами и кольцом. Всё складывалось прекрасно, словно в романтическом фильме. Подготовка к свадьбе шла полным ходом. И вот накануне торжества, когда всё уже было готоео и юная невеста рисовала в воображении, как кружится в свадебном платье, её жених внезапно исчез. Без малейших объяснений, не оставив даже короткой записки. Сначала Вероника пыталась его разыскать, но он пропал бесследно, словно его никогда и не существовало. Выяснить, куда и почему, не удавалось — никто ничего не знал, ни друзья, ни знакомые. Родственников у Кирилла не имелось. Он вырос в детском доме. Мама Вероники, изначально не одобрявшая этот брак, лишь сказала: — Вот видишь, я же говорила, что он — человек-перекатиполе. Не плачь. Лучше, что сбежал до свадьбы, а не после, когда бы у вас уже появились дети. Рыдая, сходя с ума от неизвестности, Вероника была убеждена — это она виновата — и постоянно прокручивала в памяти их последнюю встречу, пытаясь найти ответ: что же случилось? Почему он так странно исчез? Может, она что-то не так сделала или сказала? Причины не находились, что мучило её ещё сильнее. Ведь не мог же такой человек, как Кирилл, просто взять и испариться. Но, как выяснилось, смог. Несколько лет она не могла прийти в себя после этой неожиданной и необъяснимой потери. Со временем острота переживаний притупилась. Она не забыла, но горечь ушла. Теперь Вероника была замужем, и казалось, вполне удачно. Огорчало лишь одно — отсутствие детей, но казалось, ещё не всё потеряно. Правда, заговорить об этом с мужем она всё не решалась, по-прежнему боясь его задеть. И вот сейчас, собираясь на юбилей своей близкой подруги, Вероника старалась не раздражать мужа, хотя порой чувствовала досаду. В последнее время они ссорились всё чаще, и часто по непонятным поводам. Обычно из-за Романа, который был постоянно недоволен и нетерпелив, а ей приходилось извиняться, не чувствуя за собой никакой вины. Вот и сейчас, по дороге в ресторан, уже в машине, муж снова начал своё: — Не понимаю, зачем меня тащить на этот банкет. Поехала бы одна. — Но ты же тоже хорошо знаешь Наталью. И потом, разве тебе хочется сидеть в одиночестве, пока я буду на празднике? Да и какое там веселье без тебя? Мне пришлось бы тогда остаться дома, и мы бы обидели Наталью. И ради чего? Чтобы провести вечер перед телевизором? — пыталась возразить Вероника. — Ну да, других занятий, конечно, не существует, кроме сериалов, — ворчал Роман, не желая признавать неправоту. Вероника сочла за лучшее промолчать. Возможно, её молчание будет воспринято как согласие. Юбилей был отмечен с размахом в одном из лучших городских ресторанов. Гостей собралось огромное количество. Большинство были им незнакомы, что несколько смутило Веронику. Она-то рассчитывала на более камерную обстановку. Наталью она знала очень давно. Но что поделаешь? Подруга в последние годы заметно разбогатела. Видимо, здесь были её деловые партнёры. Встретив их, Наталья торопливо представила новых гостей. Вероника вежливо кивала, Роман пожимал руки. И вдруг среди толпы незнакомых лиц Вероника увидела Кирилла — живого, здорового и весьма респектабельного. Её бывший возлюбленный стоял рядом с привлекательной молодой женщиной и оживлённо беседовал. Вероника смотрела на него, едва не теряя сознание от потрясения. А он, даже скользнув по ней взглядом, не подал вида, будто видит впервые. На мгновение ей даже показалось, что она ошиблась. Может, просто похожий человек. Но нет. Присмотревшись пристальнее, она убедилась — ошибки быть не могло. В этот момент Наталья взяла её под руку, подвела к Кириллу и его спутнице и представила: — Вероничка, знакомься, это мой старый друг Александр Дмитриевич, известный бизнесмен, и его супруга Кристина. — Очень приятно, — глядя прямо в глаза Кириллу, превратившемуся во Александра Дмитриевича, еле слышно проговорила Вероника. А он смотрел на неё совершенно спокойно, никак не показывая, что узнаёт. У Вероники же сердце готово было выпрыгнуть из груди. Ноги стали ватными. Но это же он. Да, за десять лет Кирилл изменился, но неужели она могла не узнать того, кого так любила? Да и сама она не слишком переменилась, чтобы остаться неузнанной. Однако, что делать в такой ситуации, было непонятно. Единственное, что пришло в голову — намекнуть ему при всех, когда подойдёт её очередь произносить тост. И когда этот момент настал, Вероника поднялась с бокалом и, стараясь не омрачать праздник, сказала довольно нейтрально: — Мы собрались здесь, чтобы поздравить нашу юбиляршу. Дружба — это самое ценное в жизни. Но иногда судьба преподносит такие неожиданные повороты, что всё переворачивается с ног на голову. Всё это время Вероника не отводила взгляд от Кирилла. Этот намёк, похоже, подействовал. Мужчина явно смутился, занервничал, опустил глаза. Ему явно было что скрывать. Но ещё более странной оказалась реакция Натальи. Она внезапно вскрикнула и упала в обморок. Поднялась суматоха. Гостей столпились вокруг, загалдели, строя предположения. — От духоты, наверное! Кондиционеры не работают? Или что-то не то съела? — Скорую вызывайте! Быстрее! На воздух её нужно! Однако Наталья довольно быстро пришла в себя. Она отпила воды, присела за стол и постаралась всех успокоить: — Пожалуйста, не прерывайте праздник. Я, кажется, просто переутомилась. Сейчас всё пройдёт. Да, пожалуй, выйду на воздух. Вероничка, проводишь меня? Та, конечно, согласилась, и они вышли вместе. — Прости, я была неправа. Не стоило приглашать и тебя, и его. Но я думала, вы отнесётесь к этому спокойнее. Столько лет прошло, — сразу начала Наталья. — Подожди, — ошеломлённо произнесла Вероника. — Ты что, всё знала? Всегда знала, куда он пропал и почему? — Да, знала. Но не могла тебе сказать, поверь. И он тоже не мог поступить иначе. Он боялся — прежде всего за тебя, — прижимая руки к груди, объясняла Наталья. — Что могло мне угрожать? Ты же помнишь, что я пережила, почти с ума сошла! И ты молчала! — Да, потому что не могла выдать чужую тайну. Послушай, и ты поймёшь. Он очень тебя любил, хотел жениться. Но он продолжение - vk.cc/cYm3VZ

Они принесли из роддома свёрток. Зять сиял от счастья, а дочь молча смотрела в стену. Он не давал мне взять внука на руки — говорил, что у него слабый иммунитет. Пока он курил на балконе, я тихо зашла в их комнату и осторожно откинула одеяло. То, что я увидела… заставило меня с силой зажать рот рукой, чтобы сдержать крик. Татьяна стояла у подъезда и смотрела на окна третьего этажа. Свет горел, за занавеской двигались тени. Она не была здесь уже три месяца: зять каждый раз находил причину отменить встречу. То Света плохо себя чувствует, то врачи запретили волноваться, то они уехали к друзьям на дачу. Татьяна не скандалила. Она говорила себе, что молодым нужно пространство, что Максим — заботливый муж, и всё наладится после родов. Шесть дней назад Светлана родила. Шесть дней Татьяна ждала приглашения, звонила каждый день — и каждый день слышала одно и то же: «Света устала, малыш спит. Приезжайте на следующей неделе». Сегодня она не выдержала и приехала без предупреждения. Ей было за pfтьдесят. Она вырастила дочь одна после смерти мужа, пережила девяностые и нищенскую зарплату бухгалтера. И уж точно не собиралась спрашивать разрешения, чтобы увидеть собственного внука. Домофон щёлкнул после третьего гудка. Максим встретил её на пороге с широкой улыбкой и распростёртыми руками. Красивый, ухоженный, в дорогой домашней одежде — идеальный зять с обложки журнала про семейное счастье. Он обнял тёщу, забрал сумку, провёл в квартиру и сразу начал говорить: про роды, про вес малыша, про внимательных врачей. Он говорил слишком много и слишком бодро. Татьяна кивала, но внутри росло странное чувство. Что-то было не так. Светлана сидела на диване у стены. Она не поднялась, не улыбнулась, даже не повернула голову. Просто смотрела в одну точку перед собой. Татьяна знала свою дочь тридцать два года. Видела её после провалов, после расставаний, после похорон отца. Но такой — никогда. Светлана выглядела как сломанная кукла. Максим сразу начал объяснять: послеродовая усталость, врачи рекомендовали покой, скоро всё наладится. Но Татьяна почти не слушала. Дочь похудела килограммов на семь, под глазами лежали тени, кожа стала сероватой. Из спальни не доносилось ни звука. Ни плача, ни сопения. Тишина, которой не бывает в доме с новорождённым. Татьяна осторожно спросила, можно ли посмотреть на внука. Максим замахал руками: педиатр запретил контакты, иммунитет слабый, даже бабушка может занести инфекцию. Он говорил уверенно, сыпал медицинскими словами. Но Татьяна знала: её подруга тридцать лет работает в детской поликлинике и никогда не слышала о таком запрете. Она попросила хотя бы заглянуть в спальню. Максим снова отказал. За чаем он без остановки рассказывал о будущем: про детский сад, школу раннего развития, планы на годы вперёд. Слишком много слов — будто тишина могла выдать секрет. Светлана всё это время сидела на диване и молчала. Когда Татьяна подошла попрощаться, дочь вдруг сжала её руку. Один раз. Второй. Третий. Старый детский сигнал. «Мама, мне плохо. Помоги». Татьяна всё поняла. Она вышла из дома, подождала, пока Максим выйдет курить на балкон, и тихо вернулась в подъезд. Дверь квартиры оказалась незапертой. Телевизор бормотал в гостиной. Светлана сидела на диване, не поднимая головы. Татьяна на цыпочках прошла мимо и толкнула дверь спальни. В комнате горел ночник. В кроватке лежал свёрток в голубом одеяле. Она осторожно откинула край одеяла и увидела продолжение - vk.cc/cYm3VZ

На осмотре моей 3-месячной дочки врач спросил: «Кто дома смотрит за ребёнком?» «Моя свекровь...» - ответила я. Врач понизил голос: «Поставьте скрытые камеры! Сегодня же!». На следующий день, включив запись, я закричала и без чувств рухнула на пол... В кабинете детской поликлиники было душно, пахло хлоркой и детской присыпкой. Алина сидела на краю жесткого стула, механически покачивая автокресло, в котором посапывала трехмесячная Алиса. Доктор Леонид Аркадьевич, педиатр с тридцатилетним стажем, которого в городе уважали за почти магическую интуицию, долго и молча осматривал девочку. Он переворачивал её на животик, проверял рефлексы, долго рассматривал маленькие, едва заметные желтоватые пятнышки на сгибах локтей и за ушками. Алина чувствовала, как внутри нарастает липкая тревога. — Леонид Аркадьевич, что-то не так? Мы вовремя даем витамин D, гуляем, как вы советовали… Доктор не ответил. Он подошел к раковине, долго мыл руки, глядя в окно. Затем, вытерев ладони одноразовым полотенцем, он подошел к двери и плотно её закрыл, щелкнув замком. В государственной клинике это выглядело странно и пугающе. Он вернулся к столу, сел напротив Алины и очень тихо, почти шепотом, спросил: — Аля, напомните мне, кто сейчас в основном находится дома с ребенком? Вы ведь вышли на полставки в архитектурное бюро неделю назад? — Да, — Алина сглотнула ком в горле. — С Алисой сидит моя свекровь, Маргарита Степановна. Она… она просто святая женщина. Сама вызвалась, сказала, что мне нужно реализовываться, а она на пенсии, сил полно. Она возится с ней с утра до вечера, готовит мне обеды, даже стирает. Я не знаю, что бы я без неё делала. Леонид Аркадьевич пристально посмотрел ей в глаза. В его взгляде не было привычной доброты, только холодная, расчетливая серьезность. — Алина, послушайте меня внимательно. У Алисы странная динамика. Рефлекторная заторможенность, нехарактерная для здорового младенца в три месяца. И эти микро-гематомы… они не от падения. Они от специфического давления. — О чем вы? — голос Алины сорвался на писк. — Маргарита Степановна обожает внучку! Она называет её «своим маленьким ангелом». Она даже колыбельные ей поет часами! Врач наклонился еще ближе, его голос стал едва различим. — Поставьте дома скрытые камеры. Сегодня же. Не завтра, не когда муж вернется из командировки. Сегодня. Купите те, что пишут со звуком и транслируют на телефон. И… Аля, никому об этом не говорите. Особенно Маргарите Степановне. Дорога домой была как в тумане. Слова врача пульсировали в висках. «Скрытые камеры». «Специфическое давление». Это казалось бредом. Маргарита Степановна, учительница литературы на пенсии, женщина, которая цитировала Ахматову и всегда носила безупречно отглаженные блузки, просто не могла причинить вред ребенку. Это была та самая бабушка из рекламы — заботливая, теплая, пахнущая выпечкой. Но страх за дочь был сильнее здравого смысла. Алина заехала в магазин электроники. Дрожащими руками она выбрала две самые незаметные Wi-Fi камеры, замаскированные под датчики дыма. Когда она вошла в квартиру, Маргарита Степановна уже ждала её. В прихожей пахло грибным супом. — Алюша, ну как Алиса? — свекровь ласково подхватила спящего ребенка. — Доктор сказал, что мы молодцы? — Да, — соврала Алина, избегая её взгляда. — Всё хорошо. Просто немного назначили массажа. Весь вечер Алина чувствовала себя преступницей. Пока свекровь купала внучку, Алина быстро установила одну камеру в гостиной на книжной полке, а вторую — в детской, закрепив её над шкафом. Ночь прошла в полузабытьи. Алина то и дело порывалась проверить записи, но заставляла себя ждать. «Нужно зафиксировать обычный день», — шептал внутренний голос. На следующее утро, как обычно, Алина собралась на работу. Маргарита Степановна проводила её до двери, поцеловала в щеку и сказала: — Не волнуйся ни о чем, деточка. Мы с Алисой сегодня проведем особенный день. Погода хмурая, будем дома секретничать. Как только дверь за Алиной закрылась, она дошла до ближайшего кафе, села в самом дальнем углу и открыла приложение на телефоне. Экран засветился. Первые три часа не происходило ничего необычного. Свекровь покормила Алису из бутылочки, переодела её, поиграла в «ладушки». Алина начала успокаиваться. «Леонид Аркадьевич просто перестраховался. Старый человек, везде видит ужасы», — думала она, чувствуя, как гора спадает с плеч. Она уже собиралась закрыть приложение и поехать в офис, как вдруг свекровь на экране изменилась. Маргарита Степановна подошла к окну и задернула плотные шторы в детской, хотя на улице было еще светло. Она выключила верхний свет, оставив только слабый ночник. Затем она подошла к детской кроватке и заговорила. Но это не был голос ласковой бабушки. Это был сухой, властный, почти мужской баритон, от которого у Алины по спине пробежал холод. — Ну что, лишняя девчонка? — произнесла Маргарита Степановна, глядя на младенца. — Сидишь в моем доме. Моего сына от меня забрала твоя мать, теперь ты хочешь забрать последнюю любовь? Алина прикрыла рот рукой, её сердце забилось в горле. На экране свекровь достала из кармана своего безупречного фартука маленькую черную коробочку. Она открыла её и вытащила… иглу. Обычную швейную иглу, но очень длинную. — Ты плачешь слишком громко, — прошипела женщина. — Маленькие дети должны молчать. Как мой Павлик. Павлик всегда молчал. Алина не понимала, о ком она говорит. У её мужа, Матвея, не было братьев. Он был единственным ребенком. Но Маргарита Степановна продолжала бормотать о каком-то Павлике, который «ушел в тишину». То, что произошло дальше, не поддавалось никакому логическому объяснению. Маргарита Степановна начала... продолжение - vk.cc/cYm3VZ

✨ 11.06 - ЭНЕРГИЯ АПОСТОЛЬСКОГО ПОСТА ✨ Говорят, в этот период всё скрытое начинает раскрываться: люди получают неожиданные знаки, чувствуют внутренние перемены и понимают, куда их ведёт судьба дальше. Энергия зеркальной даты считается временем очищения, сильных решений и важных подсказок свыше. Не случайно именно сейчас многие сталкиваются с повторяющимися мыслями, снами или ощущением, что жизнь готовит новый этап. На изображении зашифровано послание для вашей даты рождения. Найдите своё число и напишите цифру в комментариях — я пришлю расшифровку того, что Вселенная хочет открыть вам в ближайшее время ,.🌙

Муж ушёл к любовнице оставив меня с долгами и ипотекой. Но мой одиннадцатилетний сын сказал «Я отомстил папе», через неделю муж позвонил в слезах Виктор замер в коридоре, держа в руке дорожную сумку. Ирина, облокотившись на дверной проем кухни, наблюдала за ним. Внутри у нее все похолодело и сжалось. Она предчувствовала этот день, знала, что он неизбежен, но в глубине души теплилась надежда, что все обойдется. "Я ухожу", – произнес Виктор, избегая ее взгляда. Голос его звучал приглушенно. Ирина молчала, замечая, как дрожат его руки, как он беспокойно переступает с ноги на ногу. За годы их совместной жизни она изучила его до мельчайших деталей: каждую морщинку вокруг глаз, каждую родинку на спине. И сейчас, глядя на этого потерянного мужчину, она осознавала, что теряет его навсегда. "К кому?" – наконец выдавила она, пытаясь сохранить спокойствие в голосе. Виктор помедлил. Он долго смотрел в сторону, словно подбирая нужные слова. Ирина ждала, затаив дыхание. "К Полине", – прошептал он, опустив голову. Ирину словно пронзило ударом под дых. Полина, молоденькая сотрудница из его офиса. Она всегда чувствовала, что эта девушка смотрит на Виктора как-то по-особенному, но гнала от себя эти мысли, не хотела верить. "Как ты мог?" – прошептала она, чувствуя, как к глазам подступают слезы. "Как ты мог так поступить с нами, с Кириллом?" Виктор вздохнул. "Я не хотел, чтобы так получилось", – пробормотал он. "Я люблю Полину". Это слово прозвучало как приговор. Ирина закрыла глаза. Боль пронзила ее, словно осколок стекла. Она вспомнила их свадьбу, рождение Кирилла, их планы на будущее – все рухнуло в одно мгновение. "А как же ипотека?" – спросила она, открыв глаза. "Как же долги? Ты хоть подумал, на что мы будем жить?" Виктор пожал плечами. "Я буду помогать, – пообещал он. – Буду присылать деньги". Ирина усмехнулась. Она не верила ни единому его слову, знала, что Полина вытянет из него все соки, и на семью у него не останется ни времени, ни денег. "Уходи", – сказала она, отворачиваясь. "Просто уходи". Виктор, не говоря больше ни слова, вышел. Ирина осталась одна. Она долго стояла неподвижно, словно окаменев. Потом медленно сползла по стене на пол, и слезы хлынули из глаз, обжигая щеки. Она плакала навзрыд, как ребенок, потерявший любимую игрушку. Плакала о разрушенной семье, о разбитых мечтах, о любви. Как она скажет Кириллу? Что скажет сыну, который так любит отца? Как объяснить ему, что папа больше не живет с ними, потому что полюбил другую женщину? Ирина поднялась и пошла в гостиную. Кирилл сидел за столом, делая уроки. Он поднял на нее свои большие карие глаза, полные тревоги. "Мам, что случилось?" – спросил он, нахмурившись. "Почему ты плачешь?" Ирина присела рядом с ним и обняла его. Она не знала, как подобрать слова. "Папа… папа ушел", – прошептала она, чувствуя, как слезы снова подступают к горлу. Кирилл отстранился от нее и удивленно посмотрел на нее. "Куда ушел?" – спросил он. "К другой женщине", – ответила Ирина, стараясь говорить как можно спокойнее. Лицо Кирилла исказилось от боли и непонимания. Он молчал, глядя в одну точку, потом резко вскочил из-за стола и выбежал из комнаты. Ирина услышала, как хлопнула дверь его комнаты. После ухода Виктора жизнь стала невыносимой. Коммунальные платежи, еда – все это давило на нее непосильным грузом. Ей приходилось брать ночные смены в больнице, чтобы хоть как-то сводить концы с концами. Она работала на износ, забывая о себе, о своем здоровье, о своих потребностях. Кирилл замкнулся в себе. Он перестал улыбаться, перестал делиться с ней своими переживаниями. Он словно отгородился от нее стеной. Ирина чувствовала его боль. Однажды, вернувшись с ночной смены, Ирина обнаружила на столе записку от Кирилла: "Мама, я люблю тебя. Я постараюсь тебе помочь". У Ирины снова навернулись слезы на глаза. Она понимала, что сыну тоже нелегко, он старается как может, но он всего лишь ребенок. Единственным лучом света в ее темной жизни была ее соседка, Галина Петровна, добрая и мудрая женщина. Она приходила к ней каждый вечер, приносила чай и пирожки, выслушивала ее жалобы и давала советы. "Не отчаивайся, Иринка, – говорила Галина Петровна, поглаживая ее по руке. – Все наладится. Жизнь – она полосатая. После черной полосы всегда наступает белая". Ирина слушала ее и верила, верила в то, что все будет хорошо, верила в то, что она сможет справиться со всеми трудностями, верила в то, что она сможет дать Кириллу достойное будущее. Через несколько дней Кирилл огорошил Ирину загадочной фразой: "Мама, я отомстил папе". Ирина замерла, помешивая суп на плите. "Отомстил? Что это значит?" Она осторожно повернулась к сыну, который сидел за кухонным столом, уткнувшись в учебник. Его лицо казалось сосредоточенным, но в глазах плясали искорки, выдающие внутреннее волнение. "Отомстил, Кирюш? Что ты имеешь в виду?" – спросила она мягко, стараясь не показывать тревогу. Кирилл поднял голову и посмотрел на мать. В его взгляде читалась какая-то странная смесь гордости и вины. "Ну, ты же видела, как он с тобой поступил, как ты плакала ночами. Я не мог это просто так оставить", – пробормотал он, отводя взгляд. Ирина присела рядом с сыном, взяла его руку в свою. Ее сердце бешено колотилось. Неужели Кирилл что-то натворил? Что он мог сделать? "Кирюш, послушай меня. Месть – это не выход. Это только порождает зло. Что ты сделал? Пожалуйста, скажи мне", – умоляла она. Кирилл замялся. "Ну, не волнуйся, мам. Я просто продолжение - vk.cc/cXpLd6

Я лежал в бoльнице после операции. Пaлата на чeтвeрых, соcеди менялись каждый день. Со мной лежал Петр Ильич, дед лет сeмидесяти, тиxий, спокойный. Говорил мало, всё вpемя cмотрeл в окно. На трeтью ночь я проснулcя от того, чтo Петр Ильич сидел на моей кровaти и смотрел на меня. — Ты чего, дед? — испугался Артур. — Тс-с-с, — прилoжил палец к губам. — Нe шуми. Я тебе скaзать дoлжен. Я зaвтра умру. — C чего вы взяли? — Я знаю. Я каждую ночь вижу, как за мной приходят. Сначaла в коpидop заглядывaют, потoм ближe пoдхoдят. Ceгодня в палату зашли. Завтра зaбеpут. Я подумал, что у Петра Ильича деменция или бред поcле таблeток. Уложил его, сам уcнул. Утром просыпаюсь — Петр Ильич лежит, не дышит. Врачи суетятся, реанимация, поздно. Умер. Я расскaзал Оксане про егo слова. Она побледнела: — А вы нe заметили, он в кaкой стороне гoловой лежaл? — К oкну, кажется. — Плохо. Ктo к окну лежит, те видят. Кто от окна — те не видят, пoка не позднo. — Чегo не видят? — Тех, кто зa ними приходит. Они всегда с улицы заходят. Чeрeз окно. Вы сегодня перелягтe. Головой к двери. Я посмeялся, но на всякий случай пеpеложил подушку. Лежу, ворочаюсь, уcнуть не могу. Слышу — шаги в коридорe. Оксана ходит, проверяeт. Пoтом тишина. И вдруг — cтук в окно. Я замeр. Пятый этаж. Зa окном ни балкона, ни каpниза. Стук повторился. Громчe. Я мeдленно повернул голову. За cтеклом стоял Петр Ильич. Смотрeл на меня и улыбался. Потом постучaл коcтяшками по cтеклу и показaл пальцем вниз. Тyда, где лежaла мoя пoдyшкa дo того, как я.. Читать полностью - vk.cc/cYm3VZ

Антибиотики - спасение или риск? Важно понимать, что это серьёзные препараты, а не «таблетка на всякий случай» На изображении представлены основные группы: • Азитромицин - инфекции горла и дыхательных путей • Амоксициллин - общие бактериальные инфекции • Доксициклин - кожа, лёгкие, мочевыводящие пути • Ципрофлоксацин - инфекции мочевыводящей системы • Метронидазол - ЖКТ и стоматология Важно помнить: • антибиотики работают только против бактерий • неэффективны при вирусах • требуют назначения врача • курс нельзя прерывать самостоятельно Осознанный приём - залог эффективности и безопасности. Сохраняйте памятку и делитесь с близкими.

☀️21.06 - День ЛЕТНЕГО СОЛНЦЕСТОЯНИЯ☀️ 💫 Напиши число рождения — и я раскрою, что грядёт ✨

В подарок на золотую свадьбу муж привез 70-летнюю жену в глухой лес, привязал её к дереву и уехал домой. Через два года приехал на это же место и побледнел... Накануне золотой свадьбы Егор Иванович не мог сомкнуть глаз. Он ворочался с боку на бок, но сон не шёл. В голове, точно пчелы в улье, роились тяжелые думы. Он склонился над женой, коснулся её руки и тихо прошептал: — И с этим человеком я прожил пятьдесят лет... По сути, вся жизнь прошла. А теперь я стар и немощен. Мужчина тяжело вздохнул, и невольная слеза скатилась по его щеке. Ангелина, в отличие от мужа, спала безмятежно. Её сон был таким сладким и крепким, словно у ребёнка; она даже не почувствовала прикосновения холодной ладони Егора. «Пойду прогуляюсь», — решил он, не в силах больше находиться в четырех стенах. Егор медленно побрёл по безлюдной предрассветной улице. Везде ещё царила полутьма, смешанная с тусклым светом редких фонарей. Он наивно надеялся, что прохлада освободит его от гнетущих мыслей, но те лишь завладели им с новой силой. За несколько минут перед глазами промелькнули все пятьдесят лет жизни с Линой. В них было всё: мечты, любовь, горькие разочарования и снова любовь. А закончилось всё жгучей ненавистью, от которой Егор не мог найти себе места. Память унесла его в те далекие времена, когда они только познакомились. Обоим было по семнадцать: молодые, весёлые, с ветром в голове. Вспомнилось, как в восемнадцать лет он, будущий агроном Егор Подболотный, сделал предложение прекрасной Ангелине. Как после свадьбы они жили душа в душу в просторной квартире, подаренной её отцом — профессором университета. Как родился долгожданный сын Юрка. Лина не могла забеременеть целых двенадцать лет, и когда Бог наконец смилостивился, новоиспеченные родители были на седьмом небе от счастья. Вот только радость оказалась недолгой. С ранних лет мальчишка рос неспокойным, хулиганистым, ленивым и совершенно не тянулся к учёбе. Егор и Ангелина вкладывали в него душу, отдавали себя без остатка, но всё оказалось напрасным. — Егор, а Юрка-то совсем на тебя не похож, — часто говорили ему родители. — И внешне, и повадками — не наша порода. Твой ли малец? — Мой! — отрывисто бросал Егор, стискивая зубы. — Сын есть сын. Он ненавидел эти родительские нападки. Егор любил Лину и доверял ей как самому себе. Измену жены он считал чем-то абсолютно невозможным. Время шло. Юра подрастал, его дурные наклонности лишь укреплялись. Он связался с плохой компанией. Вспоминая об этом, Егор вытер пот со лба — его внезапно бросило в жар. От дальнейших мыслей сердце защемило так сильно, что мужчина вынужден был присесть на скамью. Первый срок за воровство Юрий получил в восемнадцать лет. Три года колонии строгого режима показались родителям вечностью. Они надеялись, что сын хлебнул горя и это станет для него суровым уроком на всю жизнь. Но за первой «ходкой» последовала вторая, за ней — третья, с более серьезными статьями. Жизнь парня покатилась по наклонной. Егор переживал это тяжелее всех. Из-за сына его понизили в должности: из начальников перевели в разнорабочие. На Ангелину косо смотрели коллеги и соседи, нещадно осуждая её за то, что при таком непутёвом сыне она продолжает работать в школе учителем. — Своего бы сначала научила жить, а потом за других бралась, — шептали за спиной злые языки. Тогда Егор впервые всерьёз задумался: «А может, родители правы?» Но тут же ругал себя: «Как ты можешь обвинять Линочку в измене? Ты её мизинца не стоишь!» Он повторял это как клятву, но слова родителей оказались пророческими, и правда всплыла спустя десятилетия. Сейчас Юрий отбывал четвертый срок. Из обычного карманника он превратился в главаря банды. В тот злополучный воскресный день Лина чувствовала себя неважно, и Егор поехал в колонию один, чтобы передать передачу. Они по старинке возили всё сами, не доверяя почте. Свидание не разрешили. Егор с горечью вздохнул и уже собрался уходить, как вдруг услышал за спиной голос: — Егор Михайлович, подождите! Его догонял щуплый молодой дежурный. — Вас хочет видеть начальник колонии. — Меня? Зачем? — изумился Егор. — Не положено говорить. Пройдемте. В кабинете полковник Савельев ошарашил его: — Нам нужна ваша помощь. В связи с новыми обстоятельствами в деле Юрия, мы проводим ДНК-экспертизу. Вам нужно сдать кровь на анализ. — Мне? Зачем? — Это необходимо в рамках уголовного дела. Подробностей раскрывать не имею права. Вы согласны? Давление было таким сильным, что Егор сдался. Он и не подозревал, что сам подписывает себе приговор. На следующий день раздался звонок. — Егор Михайлович? Это врач из колонии, Любовь Георгиевна. Хотела уточнить: у Юрия третья группа крови, у вас — вторая. Значит, у супруги третья? В этот миг всё внутри Егора похолодело. Группа крови жены была первой. Это означало только одно — Юрий не его сын. В ушах, как набат, забили слова: «Не мой... Не мой...» Гнев, словно огонь, выжег всё внутри. Любовь к жене, собиравшаяся по крупицам десятилетиями, улетучилась в мгновение ока. «Ненавижу её», — прошептал он. Домой Егор вернулся мрачнее тучи. Ангелина, поглощенная предстоящим юбилеем, даже не заметила его настроения. — Дорогой, я заказала больше мяса, чем рыбы. Как думаешь, гости не обидятся? — щебетала она. — Не обидятся, — грубо буркнул он. — Ты что такой смурной? Ладно, пойду платье примерять... При виде жены Егора душила ярость. Жажда мести затмила разум. Он придумал план — жестокий и коварный. На следующее утро Егор нацепил маску радости, подарил Лине букет и поцеловал её. Он играл роль любящего мужа, хотя внутри всё клокотало. В ресторане торжество казалось ему средневековой пыткой. Наконец, он выждал момент и прошептал жене на ухо: — Линочка, хочешь встретить закат в лесу, только вдвоем? Вспомним молодость... Она, как девчонка, зарделась от удовольствия: — Конечно, хочу, дорогой! Они ушли из ресторана в самый разгар веселья. Пока продвигались по узкой лесной тропе, Егор шёл сзади, как хищник. В какой-то момент он резко толкнул её. Лина не удержалась и упала. — Ты что, перепил?! — закричала она. — Испортил праздник! Егор понял: момент истины настал. Больше не будет лжи. — Это ты издевалась надо мной всю жизнь! — крикнул он, и эхо разнеслось по верхушкам сосен. Ангелина застыла от ужаса. Она никогда не видела мужа таким — тихий «подкаблучник» превратился в дикого зверя. — Ты с ума сошёл со своей ревностью! — попыталась съязвить она. — Нам по семьдесят лет, а ты всё бесишься! Она попыталась уйти, но Егор больно схватил её за руку. — Ты лгала мне всю жизнь! Юра — не мой сын! Лина вздрогнула, побледнела, но тут же перешла в наступление: — Что ты несёшь? Твой он! Такой же неудачник! Отец говорил мне не выходить за тебя — всю породу испортил! Егора затрясло. — Докажи мне! Обоснуй, и я поверю! — умолял он, надеясь в глубине души на чудо. Но Лина лишь фыркнула: — Ничего я доказывать не буду. А за то, что руку поднял — ответишь! — Это ты сейчас ответишь... — прошипел Егор. Он достал из сумки толстую верёвку. Лина похолодела. Она пыталась бежать, но он быстро настиг её и, не обращая внимания на мольбы, привязал к старому дереву. Узлы были крепкими — самой ей было не выбраться. — Постой, остынь. Это моё тебе наказание за измену, — сказал он холодным, чужим голосом. Егор уходил, не оборачиваясь, не слыша её криков. Он не думал о том, что сезон грибов закончился и в эту глушь вряд ли кто-то зайдёт. Его не пугали мысли о волках или ночном холоде. Он вышел на дорогу, поймал попутку и попросил отвезти его по адресу старой материнской квартиры на окраине города. Зайдя в пыльное, заброшенное жилище, Егор присел на диван и провалился в тяжелый сон. Утром его снова одолели сомнения. Одна половина его души рвалась назад — спасать, развязывать, просить прощения. Другая — твердила, что она всё равно не признается и продолжит вытирать об него ноги. Промучившись весь день, Егор так и не смог заставить себя вернуться в лес. Он решил просто вычеркнуть случившееся из памяти, как кошмарный сон. Вечером он поехал на вокзал и купил билет в один конец в провинциальный город за тысячи километров отсюда. Он уезжал навсегда, оставляя в лесу свою пятидесятилетнюю ложь и женщину, которую когда-то любил больше жизни продолжение - vk.cc/cXpLd6