ЭТНОГЕНРИ

Дмитрий стоял посреди пустого двора и вдыхал сентябрьский воздух. Пахло прелой листвой, речной сыростью и дымом — где-то за деревней жгли картофельную ботву. Два дня назад он ещё сидел в душном офисе, а теперь вот — владелец старого дома в коми деревне, в трёхстах километрах от столицы. Дом был крепкий, хоть и запущенный: сосновый сруб, крыша из шифера, окна с резными наличниками, которые бывшая

Сергей стоял над могилой отца и чувствовал глухую, тягучую, как речной ил, злость. Не на смерть — смерть есть смерть, тут ничего не попишешь. А на то, что отец ушёл, так и не сказав самого главного. Или — наоборот: сказав слишком много. Но не того. Отца похоронили в сентябре. Иван Матвеевич Бобров, шестидесяти восьми лет, бывший механик леспромхоза, умер от инфаркта — быстро, без прощаний.

Вера вышла замуж за Андрея в двадцать лет. По любви — настоящей, той, от которой подкашиваются ноги и перехватывает дыхание. Андрей был старше на пять лет, работал водителем лесовоза, считался в деревне парнем основательным: непьющим, рукастым, с хозяйством. Отец Веры, глядя на жениха, одобрительно кивал: «За таким — как за каменной стеной». Стеной Андрей и оказался. Только не за ней, а перед ней. Поначалу всё шло хорошо. Вера родила сына, через три года — дочку. Дом, огород, скотина — две козы, куры, поросёнок на откорме. Вера крутилась с утра до ночи: дети, плита, стирка, уроки, огород, заготовки на зиму. Андрей приходил с работы, ел и ложился на диван — смотрел телевизор или пропадал в телефоне. — Устал, — говорил он. — Я деньги в дом несу. А ты — что? Дома сидишь. Идиллия. Слово «идиллия» он произносил с особым смаком — так, что оно звучало как «безделье». Вера сначала не обижалась: думала, шутит. Потом начала замечать — не шутит. — Ты хоть знаешь, как деньги достаются? — спрашивал

Вадим Спиридонов — в интернете известный как «Вадя-Тревел» — приехал в деревню в начале июня на арендованном внедорожнике, битком набитом аппаратурой. Две камеры, квадрокоптер, штатив, петличный микрофон, пауэрбанки, светоотражатели — добра этого у него было больше, чем у иного телеканала. Сам Вадим, двадцати восьми лет, в бейсболке козырьком назад и модной ветровке, вышел из машины, огляделся и

В фельдшерско-акушерский пункт глухой деревни, затерянной в верховьях большой северной реки, молодого врача никто не звал. Он приехал по распределению — двадцать шесть лет, за плечами медицинский институт, ординатура, год практики в городской больнице. Звали его Алексеем Сергеевичем Кузнецовым, но для деревни он пока был просто «парень в белом халате». Или, как выразилась в первый же день бабка Дарья, всю жизнь лечившая внуков крапивой и молитвами: «Прислали, понимаешь, студента. Лечить нас будет». Предыдущий фельдшер, Иван Петрович, проработал здесь тридцать восемь лет. Он и роды принимал, и зубы рвал, и переломы вправлял — царствие ему небесное, помер два года назад, и с тех пор деревня жила без врача. Жила, надо сказать, неплохо — по-своему. Кто в райцентр ездил за сорок километров, кто травы заваривал, кто скорую вызывал и ждал по четыре часа. Привыкли. А тут — молодой, гладкий, с дипломом. Явился. Алексей приехал в конце марта. Привёз с собой два чемодана: в одном — одежда и книги

Наталья Кораблёва родила пятого ребёнка в конце марта. Мальчик. Три восемьсот, крепкий, голосистый — так орал, что роженицы в соседних палатах смеялись: «Ну, мать, этот у тебя командиром будет». Рожала она в районной больнице — старенькой, но чистой, с акушеркой тётей Зоей, принимавшей роды ещё у её матери. Лежала три дня после кесарева — шов тянуло, но Наталья терпела. Она вообще терпеть умела. За пятнадцать лет брака научилась. Муж Виктор приехал на второй день. Привёз передачу: яблоки, кефир, старые ползунки от младшей Катьки. Посидел на краю кровати минут десять — колючий, чужой, смотрел не на жену, а в окно. На новорождённого даже не взглянул. — Наташ, — сказал он. — Я так больше не могу. — В смысле? Она ещё улыбалась — думала, шутит. — Не могу. Устал. Пятеро детей. Зарплата — слёзы. Кредит. Дом чинить надо. Я не тяну. Я ухожу. — Куда, Вить? — В город. Петрович место предлагал в автосервисе. Зарплата нормальная. Я буду помогать, деньгами. Но жить вместе — не могу. — У нас пятый ре

Григорий Петрович Захаров, шестидесяти лет, жил один. Дом на краю деревни, у реки, строил сам — ещё при жене начинали, да она не дожила: умерла, когда дочери Алёне было десять. С тех пор он один. Баня, забор, лодка, веранда с видом на воду — всё своими руками. Руки у него были такие, что мужики из города приезжали смотреть, как он топором работает — не плотник, а музыка. Заказы имел круглый год:

В селе на берегу большой реки жили Степан и Вера Молчановы. Вместе — двадцать лет. Степан работал механиком в ДРСУ: руки золотые, характер норовистый. Вера — медсестрой на фельдшерском пункте: за ней вся округа бегала и с градусником, и с бедой. Дочь Настя уже уехала учиться в город на учителя начальных классов, звонила по воскресеньям и всё спрашивала: «Мам, а вы с папой на рыбалку летом поедете?» Поедут. Каждое лето одно и то же: речка, уха из судака, две раскладушки и разговоры до полуночи. Люди в селе глядели на них и качали головами: крепкая семья. Не разбить таким ни годами, ни бедностью, ни соседской завистью. Первой сигнал подала, как всегда, деревня. Осенью ездили они на юбилей в райцентр — к двоюродному брату Степана. Гостей было много, музыка громкая, Степан куда-то отходил — «мужики говорили». Через неделю Вере в мессенджер пришло фото. Прислала жена одного шофёра, без единого слова. На фото — Степан и какая-то женщина. Не случайное мелькание — обнимание. Такое, от которого

Марина Усольцева, тридцати шести лет, бывший финансовый аналитик с двенадцатилетним стажем, бывшая жена успешного адвоката, бывшая хозяйка трёхкомнатной квартиры в столице, сошла с автобуса на пустой деревенской остановке в конце сентября. При ней было два чемодана. Один — с одеждой. Второй — с книгами, ноутбуком и документами на старый дом у реки, купленный ею через интернет по фотографиям. Дом она не видела ни разу. Знала только: бревенчатый, с печью, три окна на улицу, участок пятнадцать соток. И ещё знала — ей нужно туда. Потому что оставаться в городе было нельзя. Не физически — душевно. После развода, после двенадцати лет в офисах, после того как однажды утром она проснулась в своей прекрасной квартире, посмотрела на дизайнерский ремонт и не почувствовала ровным счётом ничего, — Марина поняла: она живёт не свою жизнь. Дом, карьера, муж, ипотека — всё было чужим. Как костюм, который надели на неё в детстве и забыли перешить. Она продала квартиру. Уволилась. Купила билет. И вот — с