Тамара Овчинникова( халимова)

Мать умерла в ноябре. Ноябрь в тот год выдался лютый. Река встала рано. Снег выпал уже в октябре и лежал плотно, тяжело. В избе топили печь, но тепло держалось плохо — углы промерзали, от окон тянуло холодом. Мать лежала на кровати у печки и уже третий день не вставала. Сердце. Фельдшер из райцентра приехать не смог — дорогу замело. Пока трактор чистил — было поздно. Она умерла ночью. Тихо. Как жила — так и ушла: никого не потревожила. Утром старший, Колька, проснулся и сразу понял. По тишине понял. Мать всегда дышала тяжело, с присвистом, а тут — ничего. Тишина. Густая. Как вата. Он подошёл. Постоял. Потом сел на край кровати и долго смотрел на её лицо. Оно стало другое. Не мамино. Чужое. Как будто она уже ушла куда-то далеко, а здесь оставила только оболочку. В соседней комнате заворочались младшие. Колька встал. Вышел в сени. Прислонился лбом к холодному косяку. И стоял так, пока не застучало в висках. Ему было четырнадцать лет. Их было пятеро. Колька — старший. Потом Серёжа — двена

Белка сидела у старого подъезда так, будто просто вышла погулять и задержалась. На той же нижней ступеньке. У той же синей двери с облупленной краской. Только рядом с ней жались два котёнка. Один белый, с серыми кончиками ушей. Второй — почти такой же, только с серым хвостиком, будто его случайно окунули в пепел. Первой их увидела тётя Валя с третьего этажа. Она спускалась утром за хлебом, в пальто поверх домашнего халата, и уже тянулась к ручке подъездной двери, когда услышала тихое, тонкое мяуканье. Не громкое. Осторожное. Так мяукают котята, которые не знают, можно ли им здесь быть. Тётя Валя открыла дверь и замерла. Перед ней сидела кошка. Худая, запылённая, с настороженными жёлтыми глазами. Вся белая, только мордочка вокруг носа серая, кончики ушей серые и самый кончик хвоста тоже серый. — Белка?.. — выдохнула тётя Валя. Кошка подняла голову. Не бросилась. Не замурлыкала. Только медленно моргнула. И от этого тётя Валя вдруг сразу поверила. Белка когда-то жила у Ларисы Павловны из

В школьном альбоме девяностых годов Танюха всегда стояла в самом заднем ряду, и не потому, что была хулиганкой или двоечницей. Просто рост у неё был метр восемьдесят уже к девятому классу. Она возвышалась над физруком, смотрела поверх голов одноклассников на переменках и вечно сутулилась, пытаясь хоть немного ссутулить свою судьбу. Фигура у неё была нескладная — широкая кость, крупные кисти рук. В магазинах тогда продавали только бесформенные балахоны «на вырост», которые висели на ней мешком. Каблуки она ненавидела лютой ненавистью. Каждый сантиметр шпильки делал её похожей на пожарную каланчу, поэтому Таня носила исключительно растоптанные кеды или стоптанные туфли без малейшего намёка на подъём. Из-за этого комплекса невидимки характер у неё выработался податливый, как тёплый пластилин. Она никогда не лезла вперёд, не спорила с учителями, старалась стать прозрачной. Этакая тихая гавань. Но странное дело: именно за эту мягкость её обожала вся школа. Парни таскали ей тяжёлые сумки из

– Ну и ну! Вот это мы дали маху. Столько времени любовались, а оказывается, у нас под носом не кот, а мать-героиня! Иногда самые сильные истории о доброте происходят не среди людей, а среди животных. Никто не знал, откуда он взялся. Большой, рыжий, молчаливый, весь в старых шрамах, он появлялся так, будто жил здесь всегда - в этом квартале, между автомастерской, небольшим кафе и центром социальной помощи. Про него говорили с улыбкой и уважением одновременно: – Ух, какой брутал! – Вот наглая рыжая морда,! – Настоящий мужик! Но в этих словах никогда не было злости. Наоборот. Его любили. Частенько подкармливали: и жители некоторых домов, и сотрудники мастерской, и владелец кафе. Кот принимал угощение спокойно, без суеты и угодливости, словно сам делал одолжение людям. На все приветствия и восхищенные кис-кис, только лениво поворачивал голову, чуть щурил янтарные глаза и уходил по своим делам. Вёл себя так, что хотелось не жалеть его, а уважать. Дорогу между кафе и автомастерской рыжий