Владимир Сачко(Voronoi)

— Не ветер, — сказала Анфиса Сергеевна и выключила радио. Печная труба гудела под порывами, снег шуршал по ставням, но тонкий скрежет шёл снизу, от наружной двери. Он прекращался на несколько секунд, затем повторялся, всё слабее. Анфиса поставила кружку на стол и посмотрела на засов. В такую ночь дверь без нужды не открывали. До посёлка было почти двадцать километров, зимник перемело ещё днём, а столбик термометра опустился ниже пятидесяти. Она жила на заимке одна и хорошо знала, как быстро холод забирает силы. Снаружи снова царапнули доску. Анфиса накинула тулуп, натянула рукавицы и приоткрыла дверь, удерживая её плечом. Ветер сразу набил снегом сени. На верхней ступеньке лежали два молодых волка. Не новорождённые щенки, а подростки прошлого выводка, уже длинноногие, но истощённые. Один прижимался к боку другого. Второй едва двигал передней лапой, и именно его когти оставили на доске светлые полосы. Анфиса отступила. Над комодом висела фотография её мужа Савелия. Он всю жизнь работал

Кедр ударился грудью в дверь и отлетел на половицы. Через секунду пёс снова навалился на доски, но не залаял. Из сарая донёсся низкий рык, после которого Софья отступила к печной трубе. Матвей Сергеевич поднял фонарь и снял со стены ружьё. На дворе стоял февральский мороз. Снег у порога был истоптан крупными лапами, а от калитки тянулась неровная борозда. — Кедра в дом, — сказал он. — Сначала скажи, кто там. — Волк. Один. Идёт с трудом. Софья взяла пса за ошейник. Матвей приоткрыл дверь сарая на ладонь и посветил внутрь. В дальнем углу лежала крупная волчица. Переднюю лапу стягивал тонкий стальной трос. На замке висела оранжевая пломба. Живот у зверя был тяжёлым и низким. На груди белела узкая отметина в форме полумесяца. Одиннадцать лет назад Матвей нашёл волчонка после лесного пожара. Самка получила ожог на груди, и новая шерсть выросла белой. Пять дней он поил её и держал в старом вольере. Потом рядом появилась взрослая волчица, и Матвей открыл калитку. Теперь бывший волчонок смотр

– Мироныч, не открывай дверь. У ворот волки. Старый лесник сидел у стола и штопал кожаную рукавицу толстой суровой ниткой. При этих словах игла замерла у него между пальцами. За окном уже стемнело, печь гудела ровно, собака под лавкой тихо посапывала, и только голос Трофима, молодого помощника, выбил из избушки весь покой. – Сколько? – спросил Мирон Афанасьевич, не вставая. – Я всех не сосчитал. Пять точно. Может, больше. И впереди волчица. Большая, с тёмной полосой по шее. Стоит прямо у ворот и смотрит сюда. Собака под лавкой подняла голову. Звали её Лютка, хотя злости в ней было меньше, чем в иной деревенской кошке. Пёс был старый, широкогрудый, с белой мордой и рваным ухом. На волчий запах он обычно вставал дыбом, хрипел, рвался к двери. А сейчас только прислушался и тихо, почти виновато, заскулил. Мирон Афанасьевич положил рукавицу на стол. – Не лает? – Кто? – Лютка. Трофим посмотрел вниз, будто только сейчас заметил странность. – Не лает. – Значит, не всё просто. – А что тут может

Павел Алексеевич Коростылёв был ветеринаром не по диплому даже — по сути. Диплом у него, конечно, имелся — Кировский сельскохозяйственный, тысяча девятьсот девяносто какого-то года выдачи. Но суть была в другом. В руках. В том, как он клал ладонь на бок корове — и та затихала, переставала мычать, будто понимала: этот не сделает больно. В том, как он разговаривал с собаками — без сюсюканья, но с

Старик услышал в лесу непривычный голос Степан Егорович собирался вернуться к зимовью ещё до обеда, однако после ночного дождя привычная тропа превратилась в полосу жидкой глины. Приходилось обходить затопленные низины, перебираться через поваленные деревья и останавливаться всякий раз, когда начинало ныть левое колено. Семьдесят лет напоминали о себе всё чаще, хотя сам старик старался не обращать внимания на возраст. В лес он продолжал ходить почти каждый день. Ружьё носил скорее по старой привычке, потому что стрелял теперь редко и возвращался домой без добычи. После смерти жены в посёлке его почти ничего не удерживало. Дочь давно жила в Архангельске, звала переехать к ней, но Степан Егорович каждый раз отвечал, что в городской квартире быстро зачахнет. На кордоне всё было понятно. Утром требовалось растопить печь, принести воду, проверить старые тропы, убрать оставленный туристами мусор и посмотреть, не появились ли в угодьях браконьеры. Вечером можно было поставить чайник, сесть во

— Матушка, постой, послушай... Там кто-то плачет под еловой веткой, — тихо прошептал маленький Ваня, дергая мать за грубый шерстяной рукав телогрейки. — Где, сынок? Метель метет, ветер воет, не видно ни зги. Почудилось тебе, пойдем скорее в избу, печь топить надо, — ответила Пелагея, поправляя сбившуюся пуховую шаль и плотнее перехватывая вязанку сухих дров. — Да нет же, послушай! Тоненько так, жалобно, словно дитя малое в снегу потерялось, — мальчик упрямо остановился, вглядываясь в сгущающиеся сумерки. — Ох, беда с тобой, лесной ты дух, — вздохнула мать, опуская дрова на скрипучий наст. — Ну, веди, показывай, кто там у тебя плачет. Только недолго, мороз крепчает, щеки вон уже белеют. Они осторожно сошли с протоптанной тропинки. Снег здесь был глубоким, нетронутым, он мягко расступался под тяжелыми валенками. У самых корней поваленной бурей старой сосны, там, где ветер намел огромный сугроб, чернела небольшая ямка. Из нее доносился даже не скулеж, а тихое, прерывистое дыхание, готово