Ирина Лукьянова

31 декабря 2003 года. Санкт-Петербург встречал последние часы уходящего года в привычной праздничной суматохе. На улицах толпились люди с ёлками и пакетами, где-то на углу продавали мандарины, в воздухе витал едва уловимый запах хвои, а окна домов постепенно расцвечивались разноцветными гирляндами. Казалось, что город готовится к чуду, к тому самому, что обещает каждый Новый год, хотя бы на один вечер подарить всем надежду. Но в старинной квартире на Васильевском острове, с высокими потолками и массивными дубовыми дверями, происходило совсем другое – тихое, личное, страшное. Женщина падает на пол. Сжимает грудь обеими руками. Боль пронзительная, острая, такая, что дыхание вырывается из груди, как будто сама жизнь решила уйти. Кажется, раскалённое железо пронизывает грудную клетку насквозь. Пульс скачет, сначала замирает на мучительные секунды, потом рвётся бешеным ритмом. Наталья Петровна Бехтерева, гениальный нейровидеолог, академик Российской академии наук, человек науки до костей, в

3 часа ночи. Ленинград. Зима давила на город тяжёлым серым небом, улицы были пустыми, редкие фонари отражались в мокром асфальте, а в здании института экспериментальной медицины светилось только одно окно на четвёртом этаже, и этот свет не гас уже много часов подряд, потому что Наталья Петровна Бехтерева сидела перед экраном томографа и не могла отвести взгляд от снимка, который переворачивал всё, чему учили врачей десятилетиями. За свою жизнь она видела тысячи мозгов. Мозги алкоголиков. Мозги людей после инсультов. Мозги пациентов с тяжёлыми психическими расстройствами. Она знала, как выглядит разрушение. Знала его цвет, форму, тени, пустоты. Но сейчас перед ней был снимок обычного человека. Инженер. Сорок лет. Не пил. Не курил. Спорт по выходным. Нормальное давление. Хорошие анализы. Человек, про которого соседи сказали бы: «Да у него всё в порядке». Только мозг выглядел так, будто этот человек двадцать лет подряд заливал себя спиртом. Бехтерева долго молчала. Потом резко подняла тру