ЕЛЕНА ФОМИНА

Я привыкла думать, что мужчин после семидесяти интересуют только вечерний выпуск новостей на НТВ...

глубина луж возле теплицы с помидорами да регулярность утреннего стула.
Мой отец, Федор Васильевич, именно этим и жил.
Еще его волновали парковые птицы. Каждое утро, ровно в восемь, невзирая на стреляющую поясницу, которую он с вечера натирал пахучей мазью с пчелиным ядом, отец брал засаленную холщовую сумку с остатками «Дарницкого» и уходил, шаркая растоптанными ботинками по линолеуму.
Мы с братом за глаза посмеивались: дед окончательно мутировал в мультяшную бабку. Не хватало только пухового платка и спиц. Скажи мне тогда кто-нибудь, что эти утренние походы закончатся тем, что я буду сидеть на родительской кухне, глотать успокоительное прямо из пузырька и смотреть, как дергается мамин подбородок, – я бы посоветовала этому человеку проверить голову. Но вышло именно так.
Мама, Нина Георгиевна, реагировала на отцовские сборы стуком посуды. Ей недавно стукнул восемьдесят один год. Слух падал, и наш семейный быт давно свелся к тому, что мама остервенело терла сковородки пищевой содой, отец шуршал страницами кроссвордов «Тещин язык», а общались они так:
– Федя, хлеб купил?!
– Чего?
– Хлеб, говорю, купил?!
«Ему поговорить не с кем» – почему отец каждое утро уходил к голубям
– Да не кормит он никаких голубей, – пыхтела мама, с силой оттирая пригоревшее молоко с плиты, когда я приехала в субботу, и привезла им творог да таблетки от давления. Она грузно осела на табурет, вытирая руки о застиранный вафельный фартук. – Птицы эти ему даром не сдались. Гадят только на скамейки.
Ему поговорить не с кем, Ленка. Я-то глухая, половину слов не разбираю, только киваю. Внуки выросли, в телефонах своих сидят. Вот он и идет к птицам. Голуби хотя бы прилетают. Жрут и не орут: «Дед, заладил одно и то же!».
Я перекладывала творог в стеклянную миску, а под ложечкой противно сосало. У меня горел квартальный отчет, у сына Костика висела пара «хвостов» в институте, у мужа накрылся стартер в «Рено». Мы вечно куда-то неслись. А отец застрял.
В эпохе, где чай заваривали в пузатом заварочном чайнике, а не бросали бумажный пакетик в кружку.
Отец уходил в парк как на смену. Возвращался, вешал кепку на рожок вешалки, долго мыл руки вонючим дегтярным мылом и садился за стол. На мои расспросы бурчал:
– Нормально. Сыро. Гули сегодня вялые».
И скреб ложкой по дну тарелки.
В конце мая к ним приехал мой Костя.
Ему стукнуло двадцать, он носил безразмерное черное худи с какими-то иероглифами и телефон из рук выпускал, только когда шел в душ. Я отправила его к старикам с четким заданием: вынести на помойку старые рассохшиеся рамы с балкона и поменять прокладку в кране, из которого вторую неделю капало на нервы.
Костя приехал невыспавшийся. Бросил в коридоре рюкзак. Дед молча кивнул ему из кресла, а бабушка тут же загремела противнями – напекла пирогов с капустой. Костя жевал их, запивая остывшим чаем, и безостановочно листал ленту в экране. Никто ни с кем не разговаривал.
А на следующее утро Костя вдруг вызвался пойти с дедом.
– Ба, я с дедом пройдусь, – пыхтя, он натягивал кроссовки в прихожей. – Шагомер надо добить.
Мама уронила кухонное полотенце.
– Иди, Костенька, иди. Воздухом подышишь.
Что внук тайком записал на парковой лавке
Они ушли. Восьмидесятишестилетний старик в выцветшей штормовке и парень в беспроводных наушниках. Как потом рассказывал Костя, первые минут двадцать они сидели на облупленной скамейке молча. Дед методично крошил батон.