Татьяна Дубейко

По телевизору, на экране которого в правом нижнем углу расплылось желтоватое пятно...

от выгоревшей со временем матрицы, бодрая девица втирала в колено крем.
Девица улыбалась так широко, будто от этого крема у нее не только прошел сустав, но и выплатилась ипотека. Я нажала на залипающую кнопку пульта, выключая звук.
Зовут меня Еленой Борисовной, для редких знакомых – Леной. Жизнь у меня сложилась так, как она обычно складывается у большинства: муж ушел десять лет назад, сын вырос, переехал в город и теперь присылает одинаковые стикеры с котами на все праздники в мессенджере.
Я живу в дачном поселке, который давно превратился в стихийный частный сектор. Место у нас глухое, асфальт заканчивается за два километра до нашей улицы, а водопровода нет вообще. За водой все местные ходят на перекресток, к старому колодцу.
Колодец этот – отдельная песня. Деревянный сруб давно почернел, оброс снизу густым зеленым мхом, а тяжелая цепь, на которой висит общественное ведро, ржавая и вечно пачкает ладони рыжим налетом, который потом не отмыть ни мылом, ни жесткой губкой.
На самом углу этого перекрестка, за покосившимся штакетником из необрезной доски, жила Анна Степановна.
Ей было под девяносто. Выглядела она всегда одинаково: темно-серое драповое пальто, перешитое, наверное, еще в восьмидесятых, коричневые фетровые боты с замками спереди, и синий платок в мелкий белый горох. Платок этот всегда был завязан узлом под острым подбородком, ни одна седая прядь не выбивалась.
Однажды в начале ноября, когда дороги развезло, к ее калитке подъехала белая «Нива» с надписью «Соцзащита». Я в тот момент стояла у своего забора, пытаясь отчистить скребком налипшую на лопату глину, и все видела и слышала. Из машины вылезла молодая девчонка в тонкой куртке и модных ботильонах, которые тут же ушли в грязь по щиколотку.
Девчонка брезгливо сморщила нос, достала папку и подошла к штакетнику.
Анна Степановна в это время сидела на крыльце и перебирала лук-севок, складывая хорошие луковицы в эмалированный таз, а гнилые отбрасывая в сторону.
– Бабушка! – звонко крикнула девчонка, переминаясь в грязи. – Анна Степановна? Мы от администрации. Вам соцработник положен. Дрова носить, за водой ходить, продукты из автолавки забирать. Бесплатно!
Анна Степановна не подняла головы.
– Не надо мне, – ответила она. – Я сама.
– Ну как сама, тяжело же! – девчонка шмыгнула носом, пытаясь вытащить увязший каблук. – Зима скоро. Нам отчетность нужна, что вы под присмотром. Дайте паспорт, я бумагу заполню.
Только тогда старая женщина подняла лицо, взяла тряпку, тщательно вытерла руки от земляной пыли, положила тряпку на край таза.
– Покуда ноги ходят, чужих рук в доме не будет, – произнесла она. – Как лягу – тогда и приходите. Иди, девка, сапоги испортишь.
Она встала, подхватила таз, уперев его в бедро, и ушла в сени, аккуратно прикрыв за собой дверь. Девчонка потопталась, тихо ругнулась сквозь зубы, соскребла грязь с подошвы о нижнюю жердь забора и уехала.