Галина Паньшина

Письмо пришло в сентябре. Вера Павловна разбирала почту — обычное дело, пенсионное. Газета «Красное знамя», счёт за свет, рекламный листок из супермаркета. И конверт. Простой, белый, без обратного адреса. Почерк незнакомый. Угловатый. Мужской. Она повертела его в руках. Открыла. «Вера, здравствуй. Пишу тебе через сорок лет. Ровно сорок лет. Ты, наверное, и не помнишь уже. А я помню. Каждый день. Я умираю, Вера. Врачи говорят — до зимы не дотяну. Может, до октября. Может, до ноября. Точно не знают. Да и какая разница. Я хочу тебя увидеть. Последний раз. Знаю, что прошу многого. Знаю, что не имею права. Но всё равно прошу. Приедь. Хоть на час. Хоть на полчаса. Мне нужно тебе сказать то, что не сказал тогда. Сорок лет назад. Если не сможешь — пойму. Если не захочешь — пойму тоже. Но я буду ждать. Как тогда. На том же месте. У старой ветлы. Помнишь? Николай». Вера Павловна прочитала письмо. Потом ещё раз. Потом села на стул — ноги подкосились. Николай. Коля. Колька-гармонист, как его звали

Анна очнулась от наркоза медленно, будто выплывая со дна мутной реки. Первое, что она почувствовала, — резкую боль внизу живота, второе — оглушительную пустоту в груди, где полчаса назад ещё была её дочь. — Всё хорошо, Анна Сергеевна, — прошелестел голос медсестры где-то сбоку. — Девочка здоровая, три двести, вес хороший. Сейчас привезём малышку на первое прикладывание. Анна попыталась улыбнуться, но губы слушались плохо. Кесарево далось тяжело — экстренное, из-за внезапно упавшего давления, врачи торопились, разговаривали резкими короткими фразами, а потом — темнота наркоза. Она пролежала в послеоперационной палате ещё около часа, прежде чем её перевели в обычную — маленькую, на двоих, с окном, выходящим на больничный двор. Соседняя кровать пустовала. Дочь — маленькую Верочку — принесли только через несколько часов, туго спелёнатую, с недовольно сморщенным личиком. Дмитрий, муж Анны, появился в палате поздно вечером — взволнованный, с огромным букетом белых роз и коробкой конфет

Марина забеременела рано, в шестнадцать лет. Выяснилось это случайно: проходя школьную диспансеризацию, девочка наотрез отказалась посещать кабинет гинеколога, о чём учительница сообщила её родителям. И тогда Марина показала им свежую справку из клиники, где был указан срок беременности — десять недель. Вечером состоялся семейный совет. — Я буду рожать, — предупредила родителей Марина. — И кто отец? — строго спросил девочку Пётр Сергеевич. — ты его нам представишь? Щёки Марины налились краской, она отрицательно покачала головой и опустила ресницы. — Это было моё решение. Он не при чём! — Выгораживаешь, значит, подлеца! — кашлянул Пётр Сергеевич и потянулся за папиросами. — Не кури здесь, Петя! — выхватила у него из рук пачку Лидия, — дым вреден будущему малышу! — Я одного понять не могу: как ты это проворонила, мать! — с упрёком посмотрел на жену Пётр Сергеевич. — у тебя под носом ребёнка совратили! — Прости, — опустила та глаза. — Я и подумать не могла. Марина всегда была дома вовре

Как же я офигела, когда застукала свою свекровь за изменой. Женщина, которая годами гнобила меня буквально за все, от неровно нарезанного хлеба до неправильного оттенка штор в нашей спальне, теперь стояла посреди своей спальни и орала на меня. Орала она исключительно потому, что я зашла без разрешения и спалила ее, причем не с собственным мужем, а с совершенно посторонним мужчиной. В ту секунду я потеряла не только дар речи, но и вообще малейшее понимание того, зачем я приехала в квартиру свёкров. В голове крутилась только одна мысль: великая и ужасная Галина Игоревна, эталон морали и нравственности, которая при каждой встрече читала мне лекции о семейных ценностях, сейчас суетливо пытается прикрыться каким-то пледом. Мое оцепенение длилось недолго. Осознание того, какой невероятный, просто фантастический компромат сам плывет мне в руки, накрыло меня с головой. Я не собиралась упускать этот шанс всей своей жизни. Руки сами потянулись к карману куртки. Я максимально быстро достала смарт

Вера ждала мужа с вахты. Андрей уехал месяц назад — на север, на месторождение. Деньги нужны были. Дом старый, крыша течёт, корова не телится. Да и ребёнок на подходе — срок через две недели. Он хотел успеть. Обещал вернуться до родов. Не успел. В тот день с утра моросил дождь. Мелкий. Осенний. Противный. Вера вышла во двор — наколоть дров. Кольнуло в пояснице. Раз. Другой. Она замерла. Прислушалась к себе. Нет. Показалось. Наклонилась за поленом — и тут её скрутило. Так, что потемнело в глазах. Схватка. Вторая. Третья. — Господи, — прошептала она. — Рано. Ещё ж две недели... До деревни — три километра. Там фельдшер. Там телефон. Там люди. Она накинула плащ. Взяла узелок с приготовленными пелёнками — на всякий случай. Вышла за калитку. И пошла. Дождь усиливался. Дорогу развезло. Ноги скользили по глине. Она шла, останавливалась, пережидала схватки, шла снова. На полпути поняла — не дойдёт. Схватки шли одна за другой. Промежутков почти не было. Она свернула с дороги в поле. Почему — сам

«Она купила родителям квартиру, чтобы у них была спокойная старость. А они через 8 месяцев сдали эту квартиру чужим людям и приехали к ней с чемоданами: ну а что такого, ты же одна живешь». Ольге было 37 лет. Она жила в Екатеринбурге, работала руководителем отдела продаж в строительной компании и очень долго считала себя сильной. Не в красивом смысле, а в бытовом: сама платит ипотеку, сама чинит кран, сама решает с банком, сама возит маму к врачам, сама думает, как всем помочь и при этом не развалиться. Родители Оли, Валентина Петровна, 66 лет, и Николай Иванович, 69 лет, много лет жили в старом доме в пригороде. Дом был холодный, с печкой, крыльцом на честном слове и туалетом, о котором Валентина Петровна зимой говорила как о маленькой личной трагедии. Оля сначала предлагала им продать дом и купить 1-комнатную квартиру в городе. Родители отмахивались. - Кому этот дом нужен? - Мы тут привыкли. - В городе шумно. Но каждую зиму начиналось одно и то же: дрова, давление, снег, вызов мастер