Альберт Гордт

Морозным утром в начале февраля 1930 года в одно из сёл под Воронежем въехала комиссия. Трое в кожанках, при наганах, да десяток местных активистов из комбеда — публика голодная, злая и оттого решительная. Список «подлежащих» был составлен загодя, ещё на пленуме райисполкома: столько-то по первой категории, столько-то по второй. Хозяина крепкого двора, мужика, который двадцать лет вставал затемно и ложился затемно, объявили «контрреволюционным активом» и выписали билет в один конец, на Урал, к лесоповалу. А теперь, согласитесь, главный вопрос: был ли это геноцид крестьянства или что-то иное, куда более сложное? Выложу-ка я карты на стол сразу. Ничего подобного не было. Было другое — жестокое, торопливое, заваленное сломанными судьбами и непоправимым горем. Была индустриализация. А раскулачивание — не прихоть кремлёвского небожителя, скучающего над картой, а её черновая, грязная, душная работа. Принято считать, что сей мужик при оружии приехал в село лютовать ради удовольствия. На с