ВАЛЕНТИНА Ивашкова

На маминых поминках ко мне подошла женщина с глазами как у мамы и выдохнула...

«Ну здравствуй, сестра».
Я поставила рюмку на стол и замерла. Тридцать лет я была единственной дочерью Риммы Павловны, музыкальным руководителем в детском саду города Иваново, женой Вадима, человеком, который хорошо знал свою семью. А эта женщина, сухая, длинноногая, в мужской рубашке навыпуск и с химической завивкой, будто вынырнувшая из восемьдесят девятого года, стояла передо мной и ждала, что я брошусь ей на шею?
- Какая сестра? - я отодвинула тарелку с кутьей. - Вы кто?
- Дарья. Дарья Сергеевна. Моя мать - Римма Павловна. Та самая, которую вы сегодня хороните.
Она полезла в карман рубашки и вытащила фотографию, маленькую, с загнутыми углами. На ней мама, молодая, с косой через плечо, держала на руках девочку лет трех.
- Это я, - Дарья ткнула пальцем. - Она меня бабке отдала, когда мне было четыре. Отец пил, развелись, а меня - к бабке в Кострому. И забыла.
Гости притихли. За стенкой у соседей работал телевизор, оттуда бубнил какой-то сериал. Кто-то на дальнем краю стола зашептал.
- Бедная девочка, - выдохнула мамина соседка Полина. - Римма-то, царство небесное, какая скрытная была...
Дарья стояла посреди комнаты, и губы у нее дрожали - красиво дрожали, ровно так, чтобы все заметили. Глаза блестели, плечи подрагивали. Все смотрели на нее, и всем было ее жалко.
Я не двинулась с места.
Она шагнула ко мне и обняла, руки у нее оказались костистые, цепкие. Прошептала в ухо:
- Мамочка и тебя обманывала. Она никого не любила.
Я разжала ее руки.
- Ты... ты пришла на поминки моей матери. Хочешь горевать - горюй. Но руки убери.
Она отступила. Лицо резко стало непроницаемым.
***
Гости разошлись к вечеру. Полина задержалась в прихожей, мяла в руках пакет.
- Валя, - она говорила тихо, озираясь, будто мама могла услышать. - Римма мне перед больницей конверт дала. Велела: «Отдай Вале после того, как меня не станет. Но не раньше».
Белый конверт лежал заклеенный, с маминым почерком на лицевой стороне: «Вале, когда меня не станет».
- Спасибо, теть Полин.
Я убрала конверт в сумку и вскрывать не стала.
Вадим мыл посуду и молчал. Он всегда так: молчит и моет, молчит и моет.
***
Через три дня Дарья позвонила в дверь.
Без слез, без дрожащих губ. Совсем другая.
- Пустишь?
Вадим ушел в магазин. Я была одна. И эта Дарья, которая при людях трясла подбородком и шептала «мамочка», теперь стояла в прихожей, засунув руки в карманы, и смотрела на мамину квартиру так, будто принимала ее по описи.
- Ничего не поменялось, - она прошлась по коридору, заглянула в комнату. - Те же обои. Тот же ковер. Сколько ей лет было - а ремонт ни разу так и не сделала?
- Зачем ты пришла?
- Поговорить. По-родственному.
Она опустилась на мамин стул с продавленным сиденьем. Мама сидела на нем каждое утро и пила чай.
- Половина квартиры - моя, - Дарья вытащила из папки бумагу. - Свидетельство о рождении. Мать - Римма Павловна. Видишь? Я такая же дочь, как ты. Даже старше.