Андрей Алексееви Ерёменко

Бесценный клад

Лагерь кончился, оставив после себя лёгкую, сладкую грусть, как после хорошего фильма. Но пустота, которую он оставил в расписании, быстро заполнилась самым естественным для нас способом — абсолютным, ничем не ограниченным бездельем. И именно в такие моменты безделья, когда ум, отвыкший от школьных задач, начинал искать себе пищу, на сцену снова вышла Кладомания. Она не утихла после провала с водопроводной трубой, а лишь затаилась, как наш ёж под кустом, выжидая подходящего момента.
Момент настал в один из тех редких пасмурных дней, когда солнце пряталось за плотными, низкими тучами, и воздух становился вязким, предгрозовым. Мы со Светкой торчали на чердаке бабушкиного дома. Это было наше универсальное убежище от скуки и дождя. Чердак пах старой древесиной, сушёными травами, пылью и тайной. Здесь, под самой крышей, в полумгле, прорезаемой узкими пыльными лучами из слухового окна, хранились сокровища нескольких поколений.
Мы слонялись между стопками старых журналов «Огонёк» и «Работница», перебирали сундук с дореволюционным тряпьём, из которого бабушка когда-то шила нам наряды для школьных спектаклей, и разглядывали загадочные предметы, назначения которых не понимали: деревянную колодку для валенок, гигантские чугунные утюги, которые грели углём, связки пожелтевших писем, перевязанных ленточкой.
— Смотри-ка, — позвала Светка, заглядывая в дальний тёмный угол, где под стрехой стояли картонные коробки. — Тут книжки.
Это была библиотека деда Михаила, учителя географии. Тяжёлые, в потёртых переплётах, учебники, атласы, методички. Мы уже не раз копались здесь, находя среди скучных параграфов смешные картинки или вклеенные от руки карты несуществующих стран, которые дед рисовал, наверное, ещё студентом.
Я потянулась к верхней коробке. Пыль взметнулась, заставив нас чихнуть. Я вытащила первый попавшийся том. «Экономическая география СССР». Под ним лежала стопка тетрадей в коленкоровых переплётах. Я открыла одну. Аккуратный, бисерный почерк, чернильные рисунки на полях: горы, речки, схема ветров. Это были конспекты деда. Следующая тетрадь была потолще, обложка из грубого картона, потрёпанная по краям. На ней было выведено чернилами: «Суерка. Тюменская обл. Лето 1945 г.»
Сердце моё замерло на секунду. 1945. Это же сразу войны! Дед тогда только с фронта вернулся. Я осторожно открыла обложку. Это был не конспект. Это был дневник, а вернее, альбом-исследование. На пожелтевших, шершавых страницах тушью и цветными карандашами было изображено… наше село Суерка. Но не такая, как сейчас, а какая-то иная, более дикая и просторная. Дед рисовал с высоты птичьего полёта. Вот извилистая лента Тобола, вот прямоугольники полей, вот хаотичные пятна домов — их было гораздо меньше. Он подписывал всё своим чётким почерком: «Луга заимки Лебедевых», «Сосновый бор», «Церковь». «Колунинское озеро»
Мы со Светкой, забыв про пыль, уткнулись носом в страницы. Это было волшебство — видеть знакомый мир глазами деда, который рисовал эту карту полвека назад. Улицы назывались по-другому, некоторые дома, которые мы знали, ещё не стояли, а те, что были, выглядели иначе.
— Оль, смотри! — Светка тыкала пальцем в один из рисунков. — Он и церковь нарисовал! Целую!
И, правда, на краю посёлка, там, где сейчас были развалины, дед изобразил аккуратную нашу церковь с куполами и крестом. А рядом, в лесу, он нарисовал что-то вроде часовенки и подписал: «Часовня на роднике. Место старого кладбища».
И тут мой взгляд упал на следующую страницу. Она была пустой, кроме одного. В самом её центре была наклеена аккуратно вырезанная из более плотной бумаги… карта. Небольшая, размером с тетрадный лист. Она была сделана тщательно, с любовью: прорисованы те же объекты, что и в альбоме, но более схематично. Это была карта-схема, карта-игра. И в её правом нижнем углу, почти на самом краю, где лес сгущался в сплошную зелёную массу, стоял маленький, но отчётливый красный крестик. Он был обведён кружком. И никаких подписей.
Я замерла, боясь пошевелиться, чтобы не спугнуть находку.
— Свет… — прошептала я. — Смотри.
Мы обе уставились на этот крестик, как заворожённые. Он горел на пожелтевшей бумаге, как капля свежей крови, как тайный знак.
— Это… это крестик, — сдавленно сказала Светка.
— Это отметка, — поправила я. Голос звучал чужим. — Кто ставит крестик на карте?
— Тот, кто прячет клад! — выдохнула Светка, и её глаза округлились. — Оль, это же карта деда! Он… он настоящий клад спрятал?
Мысли путались. Монетка в церкви… Карта деда с крестиком… Всё сплелось в один тугой, невероятно заманчивый клубок. Я осторожно отклеила карту от страницы (клей уже высох и осыпался) и взяла её в руки. Бумага была хрупкой, шуршащей. Я повертела карту, пытаясь сориентироваться. Вот Тобол, вот наша улица, вот школа… А крестик был где-то там, за околицей, за последними огородами, почти у самого кладбища.
— Надо сходить, — тихо, но твёрдо сказала я.
— Куда? Туда? — Светка испуганно посмотрела на меня, потом на карту. — Там же… кладбище. И лес. И… может, крест покосившийся? Ведь крестик же нарисован!
Она была права. Мысль о покосившемся кресте — реальном, могильном, — который мог стоять на том месте, заставила пробежаться толпе мурашек по спине. В детском воображении картинка сложилась мгновенно: глухой лес, заросшая тропа, старая, провалившаяся могила, а на ней — чёрный, скривившийся от времени деревянный крест. И под ним… клад? Или что-то другое? Легенда о церковном проклятии, рассказанная прабабушкой Фёклой, ожила в памяти и неприятно зашевелилась.
Нам стало одновременно жутко и безумно интересно. Страх щекотал нервы, делая предстоящее приключение по-настоящему взрослым и опасным. Это была уже не игра в «найди клад на огороде». Это было что-то серьёзное. Тайное. Настоящее.
— Надо собрать банду, — решила я, пряча карту за пазуху, под платье. Бумага шуршала о кожу, напоминая о своей тайне. — С Наташкой, Ритой, Оксаной. И… с Колей.
— Зачем с ним? — надулась Светка.
— Он умный. И у него есть фонарик, — отрезала я, хотя понимала, что причина не только в фонарике. После дискотеки и его тихого комплимента, мне почему-то хотелось, чтобы он был в курсе. Чтобы он был частью этой тайны.
Мы спустились с чердака, как две конспираторши. Дед Михаил сидел в комнате, читал газету.
— Деда, — не выдержала я, подходя к нему. — А ты раньше карты рисовал?
Дед отложил газету, посмотрел на меня поверх очков. В его глазах мелькнул огонёк воспоминаний.
— Рисовал, комиссарша. Ещё как. Мечтал стать путешественником, земли новые открывать. А открывать-то нечего было — вокруг одна Сибирь да тайга. Вот и карты своей земли выдумывал. Что, нашла мои каракули на чердаке?
— Нашла, — кивнула я. — А… а ты на них крестики ставил?
Вопрос повис в воздухе. Дед задумался, его взгляд стал каким-то далёким.
— Крестики… — протянул он. — Ставил, бывало. Где грибное место нашел удачное. Или где родник с самой вкусной водой бил. А то и просто — красивое место, где берёза старая росла необычная. Всё отмечал. Карта же моя была, я в ней что хочу, то и рисую.
Его ответ был простым и мудрым. Крестик мог значить что угодно. Но для нас, подпитанных находкой монеты и жаждой приключений, он мог значить только одно — ТАЙНУ. Ту, к которой ведёт карта.
Вечером, когда стемнело и в доме зажгли лампы, мы собрали банду в нашей «клетушке», куда не доносились взрослые голоса. Я, торжественно, как первосвященник, развернула на старом ящике пожелтевшую карту. При свете фонарика крестик горел ещё зловещее.
— Вот, — сказала я. — Карта деда Михаила. 1945 год. Крестик — там, напротив старого кладбища.
— Офигеть, — прошептала Оксана.
— Настоящая карта сокровищ, — с благоговением сказала Рита.
Наташка свистнула:
— Вот это да! А что там может быть?
— Клад, — уверенно заявила Светка. — Царские червонцы, как тот, что Олька нашла.
Все взгляды устремились на Колю. Он молча изучал карту, водя пальцем по линиям.
— Интересная проекция, — наконец произнёс он. — Примитивная, но точная для любительской. А крестик… Может, там просто геодезический знак был? Или граница чего-то?
— Или клад, — упрямо повторила я. — Надо идти смотреть.
— Туда? Ночью? — испуганно спросила Рита.
— Нет, днём, дуры! — фыркнула Наташка. — Завтра. С утра. Скажем родителям, что за маслятами идём.
— А если там… правда что-то есть? — тихо спросила Оксана. — Или там… страшно?
Мы замолчали, глядя на тусклый огонёк фонарика и на красный крестик, будто бы светившийся изнутри. Страшно было. Очень. Мысли о покосившемся кресте, о старом кладбище, о возможном проклятии витали в воздухе «клетушки», делая её еще более тесной и душной. Но интерес, жгучий, неодолимый, был сильнее страха. Это была уже наша общая тайна. Наше приключение.
— Идём, — твёрдо сказала я за всех. — Завтра. На рассвете. С лопатой на всякий случай.
Коля скептически поднял бровь на слово «лопата», но не стал возражать. В его глазах, отражавших огонек фонарика, тоже горел азарт. Не кладоискательский, а исследовательский. Ему было интересно разгадать загадку, оставленную моим дедом из прошлого.
Мы разошлись по домам, договорившись встретиться утром у околицы. Я легла спать, спрятав карту под подушку. Сквозь тонкую наволочку я чувствовала её шершавую поверхность. Мне снились леса, нарисованные тушью, и красный крестик, который пульсировал, как живой, указывая путь. Путь в неизвестное. Путь, который завтра утром мы начнем вместе. И от этой мысли, сладкой и тревожной, сердце билось чаще, отгоняя сон.
***
Утро, вопреки всем нашим тайным планам, началось не с романтичного похода на кладбище с картой, а с суровой прозы деревенского быта. Едва я открыла глаза, мамины шаги уже гремели на кухне, а её голос, звучал звонко:
— Оля, Света! Подъём! Сегодня гусиные метки надо обновить. Сходите на пруды, наше стадо домой пригоните. Краска уже готова.
Всё! Карта, крестик, клад — всё это отодвинулось на неопределённый срок. Кладомания была сильна, но материнский наказ сильнее. Да и мы сами понимали — дело важное. Путаница со скотиной в деревне была делом обычным. А гуси — ценный ресурс: и перо, и мясо к осени, и жир.
Мы, сонные и слегка обалдевшие от крутого поворота событий, позавтракали и поплёлись в конец улицы, где за последними огородами синела гладь деревенских прудов.
Пруды эти были неглубокие, зарастающие у берегов камышом, они к середине лета прогревались, как парное молоко. Здесь не купались — дно было илистое, вязкое. Зато тут был рай для уток и гусей. С раннего утра и до вечера на воде стоял гомон, кряканье, гоготанье. Гусиные стада, принадлежащие разным хозяйкам, держались особняком, не смешиваясь, как суверенные государства на карте. Их дипломатическим признаком были цветные метки на головах – пятнышки масляной краской на головах. У кого синие, у кого зеленые. Наши были помечены простой коричневой половой краской.
Мы со Светкой встали на пригорке, у самой кромки воды. Воздух гудел от насекомых и пах тиной и птичьим пометом. Перед нами расстилалась водная гладь, усеянная белыми и серыми «кораблями». Нужно было найти своих.
— Смотри, вон там, у камышей, — показала Светка. — Вон с коричневыми пятнышками.
Она была права. Наши гуси держались чуть в стороне, у старой затопленной лодки. Но по мере того как мы всматривались, энтузиазм наш таял. Коричневые метки, поставленные в начале лета, почти стерлись. От них остались лишь бледные, размытые точки.
— Да они же почти как чужие! — сокрушённо сказала я. — Как мы их потом опознаем?
— Нужно новые метки нарисовать, — с важностью заявила Светка — А для этого их на берег выманить надо.
Сказать было проще, чем сделать. Мы начали с традиционных методов. Встав у кромки воды, мы принялись заунывно призывать:
— Тега-тега-тега! Гус-гус-гус! Идите сюда, красавчики!
Наши «красавчики» лишь покосились на нас тупыми, недоверчивыми глазками-бусинками и отплыли чуть дальше, к центру пруда. Один, самый наглый гусак, даже вытянул шею и прошипел в нашу сторону, будто говоря: «Отстаньте, мелкие, не до вас».
— Зерна бы, — вздохнула Светка. — Мама дать забыла.
— Еды у них тут и так полно, — махнула я рукой. — Смотри, сколько тины, они объедаются.
Мы перепробовали всё: и свистеть, и хлопать в ладоши, и даже спеть куплет из «Гусей-лебедей», что только вызвало хохот у проходивших мимо пацанов с удочками. Гуси упрямо держались на безопасном расстоянии. Они были сыты, довольны и не видели никаких причин покидать свою водную резиденцию ради сомнительной чести быть размалёванными коричневой краской.
Солнце поднималось выше, обещая очередной знойный день. А нам ещё предстояло не только загнать гусей домой, но и успеть на тайную встречу с бандой у околицы. Нервы начали сдавать.
— Да что же они такие вреднючие?! — в сердцах выругалась Светка. — Я устала их звать!
Я смотрела на уплывающее стадо, на спокойную воду, и во мне закипало знакомое чувство — азарт отчаяния. Мысль созрела мгновенно, дерзко и безрассудно.
— Ладно, — сказала я, срывая с ног сандалии. — Сиди тут. Я зайду в воду и сама их на берег выгоню. А как они к тебе поближе подплывут, ты их прутиком в сторону дома направляй. Поняла?
Светка смотрела на меня, как на самоубийцу.
— Ты чего? Там же ил! И тина! Ты утонешь!
— Не в Тоболе, глупая! Тут по пояс всего! — уже не слушая её, я закатала выше колен подол своего старого платья. — Главное — не дать им обратно в воду рвануться. Держи оборону!
Я сделала первый шаг в пруд. Вода была тёплой, почти горячей у поверхности, но стоило опустить ногу глубже — и сквозь слой тепла пробивался неприятный, студёная струя из глубин. Но это было ещё полбеды. Настоящий ужас ждал под ногами.
Дно не было песком. Это была живая, дышащая субстанция. Густой, чёрный ил, в котором тонули ступни по щиколотку. С каждым шагом он обволакивал ноги холодной, скользкой хваткой, и раздавался тихий, неприличный чавкающий звук. Из-под ног вырывались пузыри болотного газа с тухлым запахом. Я шла, высоко поднимая ноги, как цапля, и чувствовала, как по коже бегут мурашки от отвращения. Грязная вода доходила мне до колен, потом до середины бедра. Платье намокло, облепив, ноги.
Гуси, заметив мой манёвр, насторожились. Они перестали копаться в тине и вытянули шеи в мою сторону. Я, стараясь не делать резких движений, двигалась по дуге, отрезая им путь к отступлению на глубокую воду.
— Тега-тега! — пыталась я звучать убедительно, но голос дрожал от напряжения и холода. — А ну, пошли отсюда! Домой!
Мой вид — взъерошенная, бледная, по пояс в чёрной воде — видимо, не внушал им авторитета. Самый крупный гусак, тот самый, что шипел, развернулся ко мне задом и небрежно шлёпнул по воде крылом, выказывая полное презрение.
Моё терпение лопнуло. Я забыла про осторожность, про ил, про всё. С громким воплем я бросилась вперёд, размахивая руками, как ветряная мельница, и с отчаянным плеском начала бросаться на гусей, точнее, на воду перед ними.
— Кыш! Кыш! Да пошли же вы!
Эффект был, как от разорвавшейся бомбы. Гуси, охваченные внезапной паникой, подняли невообразимый гогот. Они бросились врассыпную, но путь на чистую воду был отрезан. Единственным безопасным направлением оказался берег, где у края воды, с прутиком в руке и решительным лицом стояла Светка.
— Вперёд! На неё! — заорала я, продолжая беспорядочно шлёпать по воде.
Белое, гогочущее облако рвануло к берегу. Светка, не растерявшись, замахала прутиком, направляя поток пернатых паникёров в сторону нашей улицы.
— Давай, Светка, гони! Не давай опомниться!
Я вылезла из пруда, чувствуя себя болотным чудищем. Ноги были покрыты толстым слоем холодного, вонючего ила, платье прилипло к телу и нестерпимо пахло болотом. Но дело было сделано. Наша гусиная армада, покинув водную стихию, нестройной, но довольно бодрой колонной двигалась по пыльной дороге к дому, подгоняемая сзади ликующими криками Светки.
Мы гнали их, как опытные пастухи, ощущая дикую, первобытную радость от победы. Страх, брезгливость — всё ушло на второй план. Было только белое перо, летящее в воздухе, топот перепончатых лап по пыли и наш собственный, безудержный смех.
— Видела, как я их окружила? — задыхаясь, кричала я сестре.
— А я как прутиком махала! Они меня испугались! — визжала в ответ Светка.
Домой мы пригнали стадо в полном составе. Мама, выйдя на крыльцо, ахнула при виде моей персоны, но, оценив результат, лишь покачала головой и принесла таз с водой, чтобы я отмылась хоть немного.
Дальше начался творческий процесс. Мы со Светкой, вооружившись тонкими кисточками, окунали их в баночку с коричневой краской и ставили на головах у каждого гуся чёткое, аккуратное пятнышко. Гуси к этому моменту успокоились у корыта с зерном и лишь ворчали, принимая процедуру как неизбежную данность. От них пахло болотной водой и теперь ещё — краской и олифой.
Работа была закончена. Гуси с новенькими, яркими метками были отпущены обратно на пруды. Мы со Светкой стояли и с гордостью смотрели, как наше стадо, теперь уже безошибочно узнаваемое, важно шествует к воде. Мы сделали это. Мы справились с взрослым делом.
Окрылённые успехом и щедро заляпанные коричневой краской, мы уже почти бегом возвращались от прудов, чтобы наконец-то сорваться на поиски клада. Впереди была тайна, старый лес и красный крестик на карте. Но наши грандиозные планы споткнулись об… очередных гусей.
Из-за ворот нашего соседа, деда Фёдора, медленно, с царственным достоинством выходило на дорогу гусиное шествие. Но это были не обычные белые «колхозные» гуси. Это были холмогоры. Дедушкина гордость и наша давняя, паническая фобия.
Они были похожи на существ из другой, более древней эпохи. Крупные, мощные, с длинными шеями и важными, горбоносыми профилями. Оперение у них было не белое, а благородное, серо-пегое, с тёмными подпалинами, будто их обрызгали чернилами. Их было четверо: один величественный гусак и три солидные гусыни. Они шли не спеша, переваливаясь, и их жёлтые, безжалостные глаза равнодушно скользили по окрестностям.
А во главе этого маленького парада, опираясь на палку, шел сам дед Фёдор. Старый, как сама Суерка, с лицом, похожим на высохшую кору дерева, и с живыми, хитрыми глазами. Он что-то тихо бормотал своим питомцам, и те, казалось, слушали.
Мы со Светкой замерли, как два зайца на опушке. С детства нас преследовал жуткий страх перед дедушкиным гусаком по кличке Царь. Сколько раз он, при виде нас, внезапно вытягивал шею, распускал крылья с громким шипением, напоминающим спуск пара из паровоза, бросался в погоню! Его щипки были легендарны — они оставляли на детских ногах огромные, багровые синяки, которые держались неделями. Убежать от него было невозможно — Царь бежал с удивительной скоростью, переваливаясь и гогоча, как демон из преисподней.
И сейчас, заслышав наши шаги, Царь повернул голову. Его взгляд упал на нас. Он замер. Шея вытянулась в струнку. В воздухе повисло знакомое до дрожи шипение.
Мы инстинктивно вжались в забор, глядя на деда Фёдора с немой мольбой. Но дед лишь хмыкнул и легонько ткнул палкой в сторону гусака.
— Цыц, полководец. Свои. Тоже гусятницы, вишь, — сказал он густым, насквозь прокуренным голосом.
И произошло чудо. Царь, недовольно хлопнув крыльями, опустил шею и продолжил свой путь, лишь бросив на нас последний, полный презрения взгляд. Мы выдохнули.
— Здорово, деда Федя, — робко пискнула я.
— Здорово, девоньки, — кивнул он, приостанавливаясь. Его глаза оценивающе скользнули по нашим испачканным краской рукам и одежде. — Своих пометили?
— Пометили, — гордо ответила Светка.
— Молодцом. А то народ у нас нынче неразборчивый пошёл. Могут и чужого пригнать, и своего потерять.
Он покопался в глубоком кармане своей выгоревшей на солнце рубахи, вытащил два мятных леденца в бумажках, уже слегка слипшихся от жары, и протянул нам.
— Нате, порадуйтесь. За труды.
Мы взяли конфеты, чуть не расплакавшись от неожиданной доброты и от того, что опасность миновала.
— Спасибо, дедушка.
— Не за что. Сами с усами, я погляжу, — он усмехнулся, обнажив единственный оставшийся у него жёлтый зуб. — А моих не бойтесь. Царь — он характера крутого, это да. Но дурак не беспричинный. Он чует, кто со злом идёт, а кто просто дурачится. Вы — девчонки безобидные. Он вас теперь за своих считать будет.
Мы стояли, разворачивая леденцы, и слушали, как старик что-то бормочет гусям, которые тем временем важно расположились у лужи. «Ну, генералица, не лягайся. А ты, адмиралша, полегче на повороте…»
— Дедушка, а они у тебя давно? — спросила я, засовывая леденец в рот.
— Пятое лето пошло, — с гордостью ответил дед Фёдор, присаживаясь на свою лавку у забора. — На мясо? Ни-ни. Это мне не скот, а компаньоны. Яйца гусыни несут — золотые, большие. А главное — разговаривать с ними можно. Они всё понимают, только отвечать не умеют. Умнее иных людей.
Он помолчал, глядя куда-то вдаль, где над лесом клубились белые облака.
— А вы, поди, думаете, Суерка — она всегда такой была? Скучной? — вдруг спросил он.
Мы переглянулись и покачали головами. Нам-то казалось, что тут вечно только и делают, что картошку сажают да коров доят.
— Эх, девки… Были тут дела поинтереснее. Вот, к примеру, знаете, почему озеро наше Сельповское круглое?
У меня подпрыгнуло сердце. Вожатская легенда о метеорите всплыла в памяти.
— Метеорит, — выпалила я.
Дед Фёдор фыркнул, будто услышал глупую шутку.
— Метеорит! — передразнил он. — Это городские выдумки! А на самом деле, прадед мой, Ерофей, рассказывал… Была тут когда-то баня купца третьей гильдии, Егора Плюснина. Так вот, мылся он в ней по три разА в неделю, любитель был жаркой парилки. А баня была на славу — большая, с предбанником. И топил он её, дурак, не жалея дров. Дыму — столб! Однажды так натопил, что баня аж гудит. Ну, думает, пора. Зашёл. А на улице в это время работник его, Васютка, дрова колол. И как замахнётся поленом, да как швырнёт его не глядя… Прямо в банное окошко! А в окошке том — ушат с квасом для после парилки стоял. Ушат — бух! Квас — хлысть! Прямо на раскалённые камни! Ну, и… БА-БАХ!
Дед Фёдор хлопнул ладонями, заставляя нас вздрогнуть. Гуси встревожено загоготали.
— Взрыв! — продолжал он, сверкая единственным зубом. — Баню как ветром сдуло! А на её месте — яма получилась, ровная такая, аккуратная. Вода натекла — вот тебе и озеро круглое. А купец Плюснин вылез из-под обломков, в чём мать родила, весь в квасной гуще, да как заорёт на всю округу: «Васюткааа! Да я тебя в каторгу упеку!» А Васютка уже на телеге в лес сматывался. Так и не нашли. А озеро с тех пор — Плюснинской баней зовётся, только молодёжь уже и не помнит.
Мы слушали, разинув рты. Это была в сто раз лучше вожатской легенды! Смешная, живая, настоящая.
— Правда? — недоверчиво спросила Светка.
— Самая что ни на есть, — клятвенно поднял руку дед Фёдор.
Да! Вот так живешь, и не знаешь, как раньше в Суерке жили. А дед знает. Я не утерпела и задала вопрос, который меня беспокоил с начала лета.
— Деда, а в Суерке есть клады старинные?
— Клады? — дед Фёдор фыркнул, доставая из кармана коробочку с нюхательным табаком. — Да кладов в Суерке, милые, как грибов после дождя. Только не там, где все ищут. — Он уставился на нас, и в его глазах вспыхнул огонёк былой хитрости. — Наши купцы, Щёголев да Колунин, не дураки были. При царе-батюшке на весь уезд славились. Слыхали, что через село наше проходил Великий Шелковый путь из Китая?
Мы отрицательно мотнули головой, превратившись в слух. А дед еще помолчал, достал из кармана потёртую табакерку, сунул в ноздрю щепотку табака и, смачно чихнул. Потом протер глаза и нос старым носовым платком и продолжил.
— Эвона-чё! Ничего сейчас молодежь не знает. А у нас тут купцы знатные были. Меха возили, ковры, чай китайский. Богатство — закрома ломились. Видали, небось, дома-то каменные старые? Так энто их хоромы. На первом этаже каменном магазины, а наверху деревянный пристрой – там семьи купцов жили.
Мы только теперь поняли, откуда в Суерке такие красивые старинные дома.
А дед продолжал.
— И вот, значится, жили себе купцы при царе, деньгу копили. А когда ветра переменные подули, красные пришли, они не растерялись. Знай, переводи добро в золото да серебро. И прятали. Не в сундуках под кроватью, нет. У Щёголева, сказывают, под домом целая палата каменная была. А у Колунина — в конюшне под яслями тайник. Но главное — ходы. — Дед понизил голос до конспираторского шёпота, и мы невольно придвинулись ближе. — От каждого дома к церкви подземные ходы были проложены. На случай пожара, разбоя или обыска. По кирпичным сводам, говорят, телегу прогнать можно было. И в стенах тех ходов ниши были. Для свечей, для припасов… И для сундучков.
Я так явственно увидела эти подземные ходы, и сундуки полные золота.
— Церковь-то стоит на пригорке, как крепость. Аккурат в центре Суерки. Самый надёжный схрон. Может, там, в подземелье под развалинами, всё и лежит до сих пор: иконы в окладах, купеческие шкатулки, мешки с целковиками. А ключ от того схрона — в знаке. Говорили, на стене в церкви, с северной стороны, был кирпич с особой меткой. Тот, кто найдёт и нажмёт его…
Дед замолчал, сделав паузу для пущего эффекта. Мы замерли, не дыша.
— Но найти — полдела. Хранится там не только добро. И проклятие купеческое, и души тех, кто сокровища сторожит. Не всякому клад на радость достаётся. Чаще — на погибель.
Он откинулся на спинку скамейки, и огонёк в его глазах погас, сменившись старческой усталостью.
— Бабушка Фёкла, подружка моя, вам, поди, про проклятие говорила? Так вот оно откуда, из тех ходов. Без нужды туда не лезьте, девоньки. Клады кладами, а голова на плечах дороже.
Мы стояли притихшие. Дед Фёдор сидел, довольно щурясь, и его холмогоры, словно понимая, что хозяин травит байки, важно покивали головами.
Потом он вздохнул, поднялся со скамейки, постучал палкой.
— Ну, мне пора. Царя с его женами на пруды вести. А вам, гусятницы, спасибо за компанию. Идите, у вас дела, наверное, есть.
Мы поблагодарили его ещё раз за конфеты и за истории и побежали дальше, к околице, где нас уже, наверное, заждалась банда. В голове звенели древние рассказы деда, а страх перед гусаком Царём куда-то испарился, растворившись в приключениях этого странного утра. Мы шли, и уже не просто карта с крестиком манила нас в лес, а целый мир — где озёра рождаются от взорвавшихся бань, а к старой церкви ведут подземные ходы. Мир, полный таких же странных, таинственных и настоящих историй, как сам дед Фёдор и его холмогорские гуси. И поиски клада теперь казались не просто авантюрой, а частью этой большой, живой летописи Суерки, в которую и мы сегодня вписали свою строчку — про коричневые метки и отчаянную атаку на гусиное стадо в вонючем пруду.
***
Кладомания, отложенная утром из-за гусей, так и не свершилась днём. Судьба, в лице родителей, разбросала нашу банду по самым прозаическим фронтам. Наташку загнали на прополку свеклы, Риту — помогать тёте разбирать чердак, а Оксану с мамой отправили в райцентр за чем-то срочным. Наши грандиозные планы по исследованию старого кладбища рухнули, не успев начаться.
Но лето и деревенская вольность не терпят пустоты. Отчаяние длилось ровно до вечера, пока мы, как по волшебству, не собрались все на купалке. Вода смыла дневную досаду. Сидя у потухающего костра, насухо вытертые и ещё тёплые от солнца, мы строили новые планы.
— Значит, завтра? — спросила Наташка, рисуя палкой на песке тот самый злополучный крестик.
— Завтра, — твёрдо сказала я. — А то карта в тайнике задохнётся.
— А сегодня? — вдруг предложила Оксана, и в её голосе зазвучал знакомый всем нам азарт. — Сегодня ночевать вместе. У Ольки. На сеновале.
Идея была принята единогласно. Это было идеальное решение: и не расходиться, и подготовиться к завтрашнему походу, и просто побыть вместе в этой особой, ночной тишине, которой мы все так жаждали.
Уговорить родителей было делом техники. Мама лишь вздохнула, глядя на четвёрку восторженных физиономий, и сказала: «Только не затопчите всё сено. И фонарик возьмите». Отец, к нашему облегчению, в этот вечер был тих и сосредоточен на починке косы — значит, всё будет спокойно.
Сеновал. Это было одно из наших любимых мест для ночёвок летом. Он располагался на чердаке нашей «стайки» — большого рубленого хлева, где зимовали корова Марта и куры. Свежее сено, привезённое пару дней назад, лежало там ровной, душистой горой, почти до самого потолка.
Мы, захватив с собой одеяла, подушки, бутылку домашнего кваса, пару бутербродов и, конечно, фонарик, осторожно поднялись по скрипучей приставной лестнице. Деревянный люк хлюпнул, и нас окутал ни с чем не сравнимый запах. Запах самого лета, спрессованного в душистые копна. Это был густой, сладковато-горький, пьянящий аромат высушенных на солнце луговых трав: клевера, тимофеевки, пырея и мяты. В нём не было ещё той пыльной затхлости, которая появляется к следующей весне. Оно было живым.
— Ой, как пахнет! — ахнула Рита, первой ступив на упругую, пружинящую поверхность.
— Аккуратнее! Не провалитесь! — зашикала я, но было уже поздно.
Наташка с визгом прыгнула на ближайшую кучу сена, как на батут. За ней последовали Оксана и Рита и Светка. Началось священное таинство — утаптывание и обустройство логова. Мы прыгали, смеялись, зарывались в сено с головой, а потом выбирались оттуда, обсыпанные сухими травинками, которые намертво цеплялись за волосы и одежду.
— Девочки, хватит дурачиться! Стелите одеяла! — наконец, взяв командование, сказала я.
Мы разровняли площадку, застелили её старым половиком, сверху — одеялами. Получилось огромное, мягкое, пахнущее лугом ложе. В щель под коньком крыши уже заглядывала первая, крупная звезда. Мы расставили наши скромные припасы и уселись по кругу.
Первым делом — фонарик. Я щёлкнула выключателем, и жёлтый, неровный луч выхватил из темноты наши лица, залитые тёплым светом. Мы стали похожи на участников тайного совета, что, в общем-то, так и было.
— Так, карту давай сюда, — потребовала Оксана.
Я достала из кармана драгоценный, уже порядком потрёпанный листок. При свете фонаря красный крестик горел, как раскалённое железо. Мы снова сверились, где примерно находится место. Рита, самая сообразительная, тут же нарисовала на оборотной стороне карты план: «Идём по тропе от большого валуна, сворачиваем к старой липе с дуплом, и там…»
— А если там правда что-то есть? — прошептала Наташка. — Не просто крестик деда, а… настоящее?
— Сундук, — мечтательно сказала Оксана. — С золотыми монетами.
— Или старинные письма, — добавила Рита. — Как в книжках.
— Главное — не водопроводную трубу найти, — фыркнула я, и мы все рассмеялись, сняв напряжение.
Потом квас и бутерброды показались нам пиром богов. Мы ели и смотрели в узкую щель на небо. Там, за досками крыши, разворачивалось настоящее космическое шоу. Чёрный бархат неба усыпали миллионы звёзд — таких ярких и близких, каких никогда не увидишь в городе. Млечный путь тянулся через всё небо, как рассыпанная горсть алмазной пыли.
— Смотрите, падает! — вдруг вскрикнула Светка, которая тихо сидела рядом.
Мы дружно ахнули, увидев прочертившую небо короткую серебристую черту.
— Загадывайте! — скомандовала Наташка.
Я загадала, чтобы завтра мы нашли что-то важное. Не обязательно золото. Просто что-то важное.
Когда последние крошки были съедены, а квас выпит, наступило время тихих разговоров и страшилок. Рита, обладательница самого жуткого шёпота, принялась рассказывать историю про «гроб на колёсиках». Мы сто раз слышали эту историю, но в темноте сеновала все равно было жутковато слышать её снова. Рита направила свет фонарика себе на лицо, и это придавало её рассказу особенного драматизма.
— Жила-была девочка с мамой. Однажды девочка осталась одна. И вдруг по радио передают:
— Девочка, девочка, Гроб на Колёсиках выехал с кладбища, твою улицу ищет. Прячься!
Девочка испугалась, не знает, что делать. Мечется по квартире, хочет маме по телефону позвонить. А в телефон говорят:
— Девочка, девочка, Гроб на Колёсиках нашёл твою улицу, он твой дом ищет.
Девочка пугается страшно, все замки запирает, но из дома не убегает. Дрожит. Радио снова передаёт:
— Девочка, девочка, Гроб на Колёсиках твой дом нашёл. Он подъезжает к твоему подъезду. Он въезжает на лестницу. Он поднимается на твой этаж. Он около твоей квартиры".
Вдруг девочка услышала, как раздается звонок в дверь. Девочка хоть и боится, но открывает дверь и ударяет молотком по гробу на колесиках. Оттуда вылезает маленький чёртик и говорит: "Ну вот, опять новую тачку сломали!"
Последние слова Ритка вскрикнула противным скрипучим голоском, но это только разорвало морок и мы завизжали от облегчения.
Мы жались друг к другу, и даже привычный скрип половицы под нами казался зловещим. Потом Наташка рассказала про «красную руку», а Оксана — про призрак девушки у колодца. Страх был сладким и безопасным, ведь мы были вместе, в нашем крепости из сена.
Уже укладываясь спать, Оксанка начала травить анекдоты, чтобы разрядить обстановку. Были разные, про чукчу и про Чебурашку. А еще всякие неприличные.
— Звери наелись гороха и упали в яму. Сидят, на них метеоризм напал, а пукать стесняются. Лиса говорит: Мишшшшшшшшш, ты спишшшшш? Медведь отвечает: Спуууууууу. А заяц им вторит: А на меня что-то дремотататататтатаа напала
Мы уже не могли больше хохотать. Это была такая приятная усталость, сначала от дневных забот, потом от страха и смеха. Это было счастье!
Потом мы просто лежали, глядя в щель на звёзды. Разговоры стали тише, задумчивее.
— Интересно, а там, на других планетах, тоже дети есть? — спросила Рита.
— Наверное, есть, — сказала Оксана. — И они тоже, наверное, лежат сейчас у себя на сеновале и смотрят на наши звёзды.
Эта мысль была одновременно пугающей и прекрасной. Мы чувствовали себя крошечными, но частью чего-то невероятно огромного. В тишине, наступившей после болтовни, вдруг стали слышны все звуки ночной деревни, усиленные влажным воздухом и нашим высоким положением над землёй. Где-то далеко визжали весело девчонки с другой улицы. Лай собак перекатывался из одного конца села в другой, как эхо. Неугомонные кузнечики стрекотали за стеной, создавая непрерывный летний фон.
А под нами, в стайке, жила своя жизнь. Мы слышали, как тяжело и размеренно вздыхает во сне наша Марта. Как устраиваются на насесте куры. Иногда раздавался скрип — это конь Рыжка в соседнем стойле отмахивался хвостом от комаров. Эти звуки были уютными, родными. Они не мешали, а, наоборот, подчёркивали нашу безопасность. Мы были в самой сердцевине деревенской жизни, приподнятые над ней, но всё ещё её часть.
Одна за другой, подружки стали засыпать. Наташка первая начала тихо посапывать, уткнувшись носом в подушку из сена. Потом Рита, потом Оксана. Светка давно уже свернулась калачиком у меня под боком.
А я лежала, глядя в звёздную щель, и не могла уснуть. От счастья. От предвкушения завтрашнего дня. От этого невероятного чувства полной, абсолютной правильности момента. Колючие травинки сквозь одеяло щекотали бок, комар звенел возле уха, но это была ерунда по сравнению с тем, что переполняло душу.
Я была обычной советской девочкой из глухой сибирской деревни. У меня не было своей комнаты, модной одежды или кассет с западной музыкой. Но у меня было это: тёплое сено под спиной, запах лета в ноздрях, друзья рядом и целая Вселенная над головой, полная тайн — и звёздных, и земных, нарисованных красным крестиком на пожелтевшей карте. И это было больше, чем любое богатство.
С последней мыслью о том, что завтра мы обязательно найдём наш клад, я наконец закрыла глаза. Улыбка так и не сходила с моих губ. А снаружи петух с соседнего подворья уже сделал первую, пробную попытку возвестить о новом дне. Но до утра ещё было далеко.
***
Утро на сеновале наступило внезапно. Не петух разбудил нас, а оглушительный грохот прямо под сеновалом — звук был такой, будто по железу бьют молотом. Это папа, не подозревая о спящем «девичьем штабе», начал отбивать на точильном камне косу. Мы подскочили с нашего ложа, осыпая друг друга сеном, с вытаращенными от сна и испуга глазами.
— Война! — прошептала Наташка, хватаясь за сердце.
— Это папа литовку отбивает, — протёрла глаза я, сердце постепенно возвращалось на место.
Следом вступили другие голоса утра: дробный стук копыт по улице — это выгоняли коров; громкий спор гусей у пруда; мамин голос, зовущий меня. Но сегодня у нас был железный план. Мы, как диверсанты, покинули сеновал, постаравшись привести его в более-менее приличный вид, быстро умылись ледяной водой из рукомойника, проглотили по куску хлеба с молоком и, получив от мамы благословение «гулять, только до обеда», высыпали на улицу.
Сегодня нас никто не отвлекал. Пожелтевшая карта ждала своего часа. Мы собрались у околицы — я, Светка, Наташка, Оксана, Рита. Даже Коля пришёл, на этот раз с рюкзаком за плечами и фонариком.
— Пошли, — сказала я, и в моём голосе звучала та же серьёзность, что у командира перед операцией.
Мы шли не по главной дороге, а по еле заметной тропинке, петлявшей за последними огородами. Она вела в сторону старого кладбища, того, где уже давно никто не хоронил, и где кресты давно сгнили и повалились. Лес здесь был не сосновым, а смешанным — корявые берёзы, ёлки, осины.
Следуя карте и Ритиным пометкам, мы нашли «большой валун», похожий на спящего медведя, потом «старую липу с дуплом» — она была такой огромной и пустой внутри, что в ней, кажется, могла бы жить целая семья леших. От липы надо было отмерить тридцать шагов на северо-восток, к «трём соснам, растущим из одного корня».
— Вот они! — первым заметил Коля.
И, правда, три высокие, стройные сосны стояли, будто сросшиеся у основания, образуя небольшой полукруг. Земля под ними была покрыта толстым слоем рыжей хвои. Согласно карте деда Михаила, крестик был где-то здесь.
Мы замолчали. Азарт сменился сосредоточенной тишиной. Даже Светка не пикнула.
— Что будем делать? — прошептала Оксана.
— Искать, — так же тихо ответила я. — Всё обыскать. Каждый пенёк, каждую кочку.
Мы разбрелись по маленькой поляне. Коля методично простукивал палкой землю у корней. Наташка и Рита раздвигали траву. Я, с колотящимся сердцем, вглядывалась в землю, ища хоть намёк на давнее вмешательство человека. Время шло, а результата не было. Начинало подкрадываться разочарование. Может, это просто глупая игра деда? Просто крестик на карте?
— Эй, смотрите сюда! — вдруг позвал Коля. Он стоял у самой середины трёх сосен, там, где их корни, переплетаясь, образовывали небольшое углубление, почти нору, прикрытую слоем мха и хвои. — Здесь земля… другая.
Мы сгрудились вокруг. Он был прав. Небольшой участок, размером с тарелку, отличался цветом — он был темнее, и мох на нём рос другой.
Без лишних слов, мы набросились на это место. Я и Оксана стали разгребать руками холодную, сырую хвою и мох. Под ними оказалась рыхлая земля. Пальцы наткнулись на что-то твёрдое.
— Нашли! — выдохнула я, и голос мой сорвался.
Мы работали быстрее, уже не обращая внимания на грязь под ногтями. Из земли показался кусок брезента, а внутри него было что-то завернуто. Мы в нетерпении развернули брезент, он рассыпался в руках. И увидели…
Не сундук, не шкатулка. Самая обычная коробка из-под леденцов или чая, квадратная, с откидной крышкой. Вся в рыжих пятнах ржавчины, она была перевязана простой бечёвкой.
Мы вытащили её на свет. Она была удивительно лёгкой. Мы переглянулись. В этом не могло быть золота. Но от этого было даже интереснее.
— Открываем? — шёпотом спросила Наташка.
Все кивнули. Я дрожащими пальцами попыталась развязать узел, но бечёвка распалась от прикосновения. Крышка заржавела намертво. Коля, достав из рюкзака складной нож, на который мы все тут же ахнули с восхищением, аккуратно поддел старую жестянку. Раздался скрип, и крышка отскочила.
Внутри, завернутые в пожелтевшую, хрупкую газету (мы разглядели заголовок «Правда» и часть даты — 194…), лежала стопка конвертов. И несколько фотографий.
Тишина стала абсолютной. Мы замерли, боясь дышать. Я осторожно, как святыню, взяла верхний конверт. Он был подписан чернилами, почерк был знакомым, но нетвёрдым: «Владимиру Ивановичу Усачеву. От сына, Ивана».
У меня перехватило дыхание. Владимир Иванович… Это же отец нашего деда Михаила.
— Письма с фронта, — тихо сказал Коля. Его голос прозвучал в тишине громко и торжественно.
Мы все поняли без слов. Кладомания, жажда золота и бриллиантов, разом испарилась, уступив место чему-то гораздо более важному, тяжёлому и настоящему.
Мы не стали читать письма здесь, в лесу. Это показалось нам кощунством. Аккуратно сложив всё обратно в коробку, мы понесли её в домой, как самую драгоценную находку. Шли молча, каждый под грузом своих мыслей.
Дед Михаил сидел на крыльце, курил свою вечную самокрутку и смотрел на улицу. Увидев нашу серьёзную, перепачканную землёй процессию, он приподнял бровь.
— Что, комиссарша, опять водопровод нашли? — спросил он, увидев меня с лопатой, но в голосе не было насмешки, лишь любопытство.
Мы подошли. Я протянула ему ржавую коробку.
— Деда… Мы нашли. По твоей карте. Там, у трёх сосен.
Дед замер. Его рука с цигаркой дрогнула. Медленно, бережно взял коробку, как будто она была из хрусталя. Он смотрел на неё, не веря глазам. Потом его пальцы, старческие, но ещё крепкие, потянулись к крышке. Дед открыл её, увидел конверты. Его лицо, обычно такое сдержанное, дрогнуло. Глаза, ясные и умные, вдруг затуманились влагой. Он вынул верхнее письмо, осторожно развернул пожелтевший листок, исписанный твёрдым почерком. Он просто смотрел на строки, и по его щеке, изборождённой морщинами, медленно покатилась слеза.
Мы стояли вокруг, не смея шелохнуться, затаив дыхание. Никто из нас никогда не видел, чтобы дед плакал.
— Иван… — прошептал он, наконец, и голос его был хриплым от сдерживаемых чувств. — Мой брат. Это он писал с фронта. Погиб там. А я сам только вернулся, после войны, спрятал их. Боялся, что потеряются. Или мама сожжёт, слишком больно было ей их читать. Спрятал и… забыл. Только на карте отметил. А потом и карту потерял.
Он поднял на нас глаза, и в них было столько благодарности, столько давней, затаённой боли и тепла, что у меня самой комок подкатил к горлу.
— А вы нашли, девоньки. Вы нашли самый главный клад. Не золото - память.
Он попросил принести ему очки и стал читать нам вслух, тихим, ровным голосом. Это были не героические рассказы о боях. Это были простые, бытовые, страшные и тёплые строчки. «Здравствуй, батя, мама. Жив, здоров. Стоим под Ржевом. Холодно. Пришли посылки от тыловиков, спасибо им. Дали махорки…», «…сегодня видел, как берёзку срубили на дрова. Вспомнил наш лес. Как там Маня моя, подросла?..» «Не беспокойся, батя, бить фрица научились… Скоро, скоро всё кончится…»
Мы слушали, и война, далёкая и страшная, оживала не из учебников, а из этих простых слов, написанных карандашом в окопе. И кладбище, старое, заброшенное, оказалось не страшным местом, а памятником, где когда-то мой дед спрятал самое дорогое, что у него осталось от брата, чтобы сберечь от забвения.
Дед плакал тихо, не стыдясь слёз. И мы плакали вместе с ним. От того, что было страшно. От того, что было грустно. И от того, что было невероятно, пронзительно правильно — что мы нашли именно это.
Коля стоял рядом, шмыгая носом и украдкой вытирая глаза манжетой рубахи. Он тоже сейчас был с нами здесь. И там – с братом моего деда…
Кладомания закончилась в тот миг. Она нашла своё завершение. Мы не стали богаче. Мы стали мудрее. Мы прикоснулись к чему-то большему, чем наше детское лето - нашли нить, связывающую нас с теми, кто был до нас. И в этом, как сказал дед, и заключался настоящий клад.
Продолжение следует
Меня зовут Ольга Усачева - это 7 и 8 глава моего романа "Детство в деревне"