Варвара Мышкина

Белый пакет я увидела раньше Людмилы Фёдоровны. Он лёг на нержавеющий стол рядом с бракеражным журналом, как к себе домой. Я как раз тащила поднос, фартук уже мокрый, на рукаве капля подливы, Маша на раздаче орёт в зал, что компот не бесконечный. А пакет белый. Чистенький. Нарядный. Сразу ясно: опять притащили не наше. Мне 45. И такие пакеты я уже нюхом чую раньше, чем начальство рот откроет. Людмила Фёдоровна вошла следом. — Анечка, сейчас быстро посмотрим. Быстро у нас только котлы кипят. Всё остальное потом неделями висит на том, кто в фартуке. Раз в месяц у нас этот цирк с бракеражом. Техкарта одно пишет, комбинат «Глобус» везёт другое, выход пляшет, а подпись внизу всё равно моя. Очень удобно. Бумага красивая, тётя Аня крайняя. Три года назад она уже таскала магазинное печенье. Я тогда стояла у мойки, руки в капусте. Воздух набрала, рот открыла, потом закрыла. Потом дома картошку чистила и сама себе в голове отвечала, какая я смелая. На работе промолчала, вечером разошлась. Герой.

Я открыла мамин холодильник за сметаной и не сразу поняла, что меня так царапнуло. На дверце блистер, прижатый резинкой к пачке масла. Рядом пузырёк с белой крышкой. На верхней полке бумажная инструкция, сложенная вдвое, и аптечный чек, мокрый по краю, будто его рядом с кастрюлей держали. Сметана есть. Майонез есть. Полка под масло почти пустая. А лекарств больше, чем еды. Мне 46. Из кухни пахло борщом. Я приехала в субботу, как всегда. Пакет мандаринов в руке, а по сути с пустыми руками. У двери на табуретке стояла моя сумка, на вешалке висел мамин платок, на плите булькало. Всё вроде как обычно. Только в холодильнике давно уже было не как обычно, а я, зараза, делала вид, что так и надо. Мама не крикнула мне «руки мой», не спросила, как доехала. Просто поставила на стол глубокую тарелку, попробовала борщ с ложки, подула и опять отвернулась к плите. Будто главное сейчас, чтоб не остыл. Халат на ней старый, с вытертым карманом. Волосы заколоты кое-как. Шпилька сбоку торчит. Я и раньше э

Мама, твой халат опять висел на стуле. Серый, с вытянутым карманом. На столе хлеб в пакете, нож, две чашки и блистер возле солонки, прикрытый салфеткой так, будто я всё равно не увижу. Чайник уже свистел, а ты стояла у стола и ладонью держалась за край. Не крепко. Так, между делом. Мне 46. Я разулась у двери, как всегда. Поставила сумку на табуретку и почему-то не сразу прошла. Ты сказала: — Чего замерла. Мой руки. И всё. Как будто ничего. Я вошла на кухню, села боком, ремешок сумки на пальце крутила. Ты сняла с плиты кастрюлю двумя руками. Раньше одной брала, ещё и крышку локтем придерживала. А тут поставила осторожно, передвинула к себе, выдохнула носом и сразу отвернулась к раковине. Будто я не заметила. Ага. Не заметила, конечно. Потом взялась за банку с огурцами. Не большую даже, маленькую. Крышку крутанула раз, другой. Я встала. — Давай. — Сама. Ты ещё раз попробовала. Крышка не пошла. Тогда ты усмехнулась: — Закрутили как в сейф. Я уже не спрашивала. Взяла банку, поставила на до

Капля шлёпнулась прямо в кастрюлю. Я не сразу даже поняла, откуда. Мне 47. Стою у плиты, картошка уже в кашу, пар в лицо, а в супе круги пошли. Потом ещё одна. Я выключила газ, отодвинула кастрюлю, сунула под потолок миску. Не помогло. Пришлось тащить из ванной ведро. По плитке уже бежала тонкая дорожка. Под столом намок пакет из «Магнита», у ножки табурета собралась лужа. Я кинула тряпку, наступила в неё носком и пошла в подъезд. Знаешь это чувство, когда ещё пять минут назад варила ужин, а теперь у тебя дома как в подвале после дождя? Вот оно. Лампа на площадке мигала, как ненормальная. У двери сверху коврик мокрый, хоть выжимай. За дверью шумела вода, и кто-то чем-то гремел. Я нажала звонок. Раз. Второй. Третий. — Кто? — крикнули из-за двери. — Снизу. Откройте. Цепочка звякнула. Дверь приоткрылась на ладонь. — Ой. Это вы. У нас тут шланг, зараза... Сейчас. — У меня уже сейчас. — Да я вижу, не глухая. Вы чего так давите на звонок? — Потому что у меня с потолка капает. Она повозилась