Мария Михалева (Князева)

Девятый день. В доме Елены и Виктора пахло свечами, пирогами и ещё чем-то неуловимым – то ли лекарствами, то ли ушедшей жизнью. Гости собирались медленно. Приходили соседи, старые друзья, коллеги Виктора, пара дальних родственников из области. Елена сидела во главе стола, прямая и бледная. Она не плакала – слёзы кончились ещё в больнице, когда врач вышел и тихо сказал: «Мы ничего не смогли сделать». Люди рассаживались, перешёптывались, поправляли венки. Зоя Степановна, свекровь, командовала на кухне. Елена рассеянно обводила взглядом комнату, пока не замерла. В углу, у книжного шкафа, стояла девушка лет двадцати пяти. Она была в тёмном платке и скромном сером пальто. В руках – букет белых гвоздик. Девушка не разговаривала ни с кем, просто стояла и смотрела на портрет Виктора с чёрной лентой. Елена хотела отвести взгляд, но не смогла. Что-то в лице незнакомки цепляло. Какой-то неправильный, мучительный диссонанс. Она вгляделась и вдруг поняла: глаза. Серые, глубокие, с тяжёлыми веками.

«Оля купила квартиру за 2 года до свадьбы, закрыла ипотеку еще до брака и 8 лет слушала, что теперь это их семейное гнездо. А когда решила развестись, муж пришел не один: с мамой, сестрой и требованием отдать им половину стоимости жилья». Оле было 43 года. Она жила в Тюмени, работала экономистом в транспортной компании и владела 2-комнатной квартирой в доме недалеко от школы и поликлиники. Квартира была не роскошная: обычный панельный дом, кухня 8 метров, старый лифт, двор с вечной проблемой парковки. Но для Оли это было главное имущество в жизни. Она купила ее в 31 год, еще до брака. Первоначальный взнос собрала сама: продала комнату, доставшуюся от бабушки, добавила накопления и взяла ипотеку. 5 лет жила очень скромно, закрывала платежи, подрабатывала по вечерам и радовалась каждой досрочной выплате. Ипотеку закрыла за 4 месяца до свадьбы. Мужа звали Виталий, ему было 45 лет. Когда они познакомились, он жил с матерью Раисой Леонидовной, 67 лет, и младшей сестрой Жанной, 38 лет. У Вит

«Он называл мою зарплату сдачей с его премии. А потом удивился, что я ушла к человеку, который ни разу не спросил, зачем я вообще работаю». Юле 34 года, она из Перми. До развода она 6 лет была замужем за Кириллом, 37 лет. У них не было детей, была 2-комнатная квартира в ипотеку, ремонт в серых тонах и семейная легенда, которую муж очень любил рассказывать друзьям: он добытчик, она «для души работает». Кирилл руководил отделом продаж в компании, которая торговала строительными материалами. Получал по-разному: обычно 150-180 тысяч руб. на руки, в хорошие месяцы с премиями доходило до 230. Юля работала администратором в частной стоматологии и получала 48 тысяч руб. Иногда премия 5-7 тысяч, если смены были тяжелые и клиника хорошо закрывала месяц. По цифрам разница большая. По отношению - еще больше. Сначала он шутил, а потом перестал понимать, где шутка Первые годы брака Кирилл не цеплялся к ее работе. Наоборот, говорил, что ему нравится, когда жена не сидит дома, общается с людьми и не п

— Простите, это моё место, — Вера Николаевна прижала сумку к груди, глядя на молодого человека, развалившегося на её нижней полке. — А билет покажите, — он даже не привстал, только скользнул взглядом по табло над окном. — Вот. Место четырнадцать, нижнее. Парень нехотя достал свой билет, повертел в руках, потом хмыкнул: — У меня тоже четырнадцать. Только верхнее. — Значит, это моё, — она кивнула на полку, где он сидел. — Да ладно вам, тётенька. Я всю ночь не спал, устал как собака. Давайте я тут посижу, а вы наверх заберётесь, а? Вам всё равно, а мне лишний раз карабкаться неохота. Вера Николаевна помолчала. Ей было шестьдесят три, колени последние годы отзывались на любую лестницу, а уж верхняя полка в плацкарте — это не лестница, это целое восхождение. — Молодой человек, мне тяжело туда залезать. — А мне тяжело туда лезть с моим ростом, — он развёл руками, будто извиняясь. — Метр девяносто два. Там же не развернуться. Проводница прошла мимо, не остановившись — видно, привыкла к таким

Евдокия Матвеевна вот уже семнадцать лет коротала свою вдовью долю на самом отшибе маленького зауральского поселения, затерянного среди бескрайних болот и вековых кедрачей. Ее супруг, Захар Игнатьевич, был лесником не по должности, а по крови. Всю свою сознательную, наполненную гнусом и ароматом хвои жизнь он посвятил чтению лесных письмен: знал, о чем скрипит старая сосна, куда ведет муравьиная тропа и какую песню поет глухарь на току. После того как Захар тихо, без жалоб и стонов, ушел за горизонт вечности — просто уснул под старым тулупом и не проснулся — Евдокия осталась в их крепком, пахнущем смолой пятистенке. Окна горницы смотрели прямо в душную, непроглядную хвойную чащу, которая летом давила зеленой стеной, а зимой выла на разные голоса. Она привыкла к этой суровой, немногословной жизни. Утешение находилось в простых таежных хлопотах: наколоть лучины, перебрать сушеную ягоду, подшить валенки. В сердце же своем она хранила глубокое, почтительное уважение ко всему живому. Долгие